Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 80 – Дэниел Абрахам

А первого, кто бросится наутек, я уничтожу и засыплю его поля солью, подумал он, но ничего не сказал. Эту часть своей речи Ота постарался выразить взглядом и по смятению придворных догадался, что они его хорошо поняли. Больше десяти лет они считали, что ими правит мягкотелый выскочка, оказавшийся на отцовском троне по странной прихоти судьбы; что он годится для этой высокой роли не лучше, чем его женушка-трактирщица. Несмотря на всю серьезность положения, Ота на миг ощутил мстительную радость. Наконец-то он показал им, как они ошибались.

Когда утхайемцы покинули зал, он отослал слуг и направился в свои покои. Там его встретила Киян. Она взяла мужа за руку. На краю низкой кушетки сидел Семай. В лице у него по-прежнему не было ни кровинки. Еще когда Ота собирался на аудиенцию, поэт не стесняясь рыдал.

— Как прошло? – спросила Киян.

— По-моему, неплохо. Как ни странно, оказалось гораздо проще, чем спорить с Эей.

— Просто их ты не любишь.

— Ах, так вот в чем разница?

На медном столике в тарелке лежали свежие яблоки, а рядом – короткий острый ножик. Срезав кругляш белой мякоти, Ота положил его в рот и некоторое время задумчиво жевал.

— Они все равно попробуют вывезти деньги, – заметила Киян. – Стража на мосту не остановит лодок с потушенными фонарями. Не остановит повозок, которые обходными путями направятся на север и перейдут через реку где-нибудь в горах.

— Знаю. Но если я сведу потери к нескольким лодкам и телегам, это будет победа. Мне еще нужно отправить послания другим хаям. Для начала в Сетани и Амнат-Тан.

— Лучше, если они узнают новости от тебя, – согласилась она. – Позвать писца?

— Нет. Я сам. Дайте мне только бумагу и новый брусок туши.

— Простите меня, высочайший, – в который раз повторил Семай. – Я не знаю. Не знаю, как это могло случиться. Он сидел рядом, и вдруг – раз и нету! Никакой борьбы.

— Теперь это не важно, – сказал Ота. – Его уже нет, а нам надо жить дальше.

— Как же не важно?! – в отчаянии всхлипнул поэт.

Ота не мог представить, каково это – посвятить себя одной-единственной цели, а затем в одночасье потерять ее. Сам он успел поменять с полдюжины судеб – был грузчиком и рыбаком, помогал повитухе, служил посыльным, стал отцом и хаем, – а Семай всю жизнь оставался только поэтом. Его возносили превыше других, одаривали милостями, ему завидовали. И вдруг он становится простым человеком в коричневых одеждах. Ота потрепал Семая по плечу и заметил, что лицо поэта на миг исказилось гримасой стыда. Пожалуй, утешать его было рановато.

По двери чуть слышно царапнули. Мальчик-слуга изобразил позу глубокого почтения и доложил о прибытии поэта Маати Ваупатая и Лиат Чокави. Миг спустя в покои, пыхтя и отдуваясь, вбежал Маати. Щеки у него побагровели, живот колыхался. Следом вошла Лиат. Она была не на шутку встревожена. Киян помогла Маати сесть. Когда женщины встретились взглядами, наступила напряженная тишина. Ота шагнул вперед:

— Спасибо, что пришла, Лиат-тя.

— Я бросила все, как только Маати сказал, что вы меня ждете. Что случилось? Нам ответил дай-кво?

— Нет, – пропыхтел Маати, глотая воздух. – Не то.

Ота принял вопросительную позу, и тот затряс головой.

— Я не сказал. Люди были. Могли услышать. – Он перевел дух и добавил: – Боги! Мне нужно меньше есть. Я слишком толстый, чтобы так носиться.