Книга Ты не опоздал, страница 56 – Дарья Волкова

В нынешнем Богдане мужского гораздо больше, с тем двадцатилетним не сравнить. И если уж меня тогда… То сейчас я просто замираю.

Мы замираем оба. И смотрим — каждый свое собственное представление, обрамленное как занавесом, полами одежды — белоснежной мужской рубашки и шифоновой персиковой блузки.

Блузка сдается первой — скользит с моих плеч и невесомо падает на пол. А Богдан неожиданно подхватывает меня снизу, под ягодицы — так что я теперь где-то высоко, кажется, что под потолком. Смотрю на него сверху.

А он смотрит на меня, запрокинув голову.

У меня кружится голова. А у тебя, Богдан?

Он опускает лицо. И его лицо оказывается у моей груди. Зарывается лицом в бежевое кружево. Целует — так, что руки мои, до этого лежавшие на его плечах, безвольно повисают.

Кто так делает, Богдан Тамбовский?!

А что, так можно было?

У нас так уже было?

А еще будет?..

И ответом на весь этот водоворот сумбурных вопросов — Богдан разворачивается и падает вместе со мной спиной на синее покрывало.

Этот падение? Это полет? Неважно. Головокружение становится необратимым.

Оно не отпускает меня.

Свет в номере по-прежнему горит, но ни за один предмет в интерьере я не могу зацепиться взглядом, чтобы вернуться в реальный мир.

Мой реальный мир сейчас — это он. Богдан. И он решает, что с нами происходит.

Что и как.

Как исчезает одежда. Какими горячими будут его губы и руки. Как они будут требовательны. Как им будет невозможно отказать. Как может прогибаться моя спина, повинуясь этим требованиям. Как широко могут разойтись мои ноги — по его желанию. Или уже по моему? Как особенно горячи его губы там. Как течет что-то огненное, вязкое, сладкое — по всему моему телу. Как оно может взорваться. Как этот взрыв Богдан будет сцеловывать. И как потом он сам ворвется в это огненное, вязкое, сладкое — резко, глубоко.

И как отдельным пунктом программы я буду врезаться ногтями — они у меня короткие, но я буду стараться изо всех сил — в кожу его спины. Со сладострастием — именно с ним — буду чувствовать, как царапаю его спину. Как буду представлять эти багровые полосы на его спине и плечах. Как буду впиваться зубами в мощное соленое плечо. А оно оказывается на вкус сладким.

Соленая карамель.

Соленая карамель.

Со-ле-на-я ка-ра-мель. Со-ле-на-я ка-ра-мель. Со-ле-на-я ка-ра-мель.

Только это и остается у меня в голове. И отстукивает там мощным, ритмом, который, в конце концов, затмевает все. И остается только шумное надсадное дыхание. Глухой стон мне в шею.

Взрыв.

Пульсация.

Тепло.

— Кто бы мог подумать… — за спиной ленивое. — Что день, начавшийся с привязывания дурацких шариков к машине, закончится так шикарно.

В моем поле зрения показывается мужская рука, Богдан берет с тумбочки пульт. Свет, наконец, гаснет. На меня — на нас — натягивают одеяло.

Кроме простой фиксации происходящего я сейчас не способна ни на что больше. Мне тепло. Хорошо. И думать я сейчас и не могу, и не хочу. К тому же, от меня этого никто не требует. Наоборот, обнимают, прижимают к теплому боку.

— Давай спать.

И с этим тоже не хочется спорить. Да и не успеваю. Засыпаю мгновенно.

* * *

— Да какая ж тварь, я в отпуске…

А этот звонок телефона адресован не тому человеку, который сейчас хрипло ворчит рядом. Это мой телефон. Богдан, сонно щурясь, нашаривает где-то на полу сбоку от кровати мою сумочку. Протягивает мне. Телефон замолкает. И через секунду голосит снова.