Книга Ты не сказала о сыне, страница 84 – Юлия Бузакина

— Думаешь, я не знаю, что ты спишь и видишь, как бы ее подсидеть?! — рычит Малинин.

— Да что ты можешь знать?!

Удар, ещё удар. Андрей получает в челюсть, у Кулагина разбит нос.

— Хватит! Прекратите! — я бросаюсь между ними, но я не Романова. Мне не остановить двух охваченных яростью самцов.

У Кулагина из носа капает кровь, он пытается ее остановить, зажав нос пальцами.

На этаже показывается Надя. У неё в глазах изумление и страх.

— Андрей Викторович, вот вы где! Срочно в операционную! Там у нас форс-мажор!

Андрей растерянно смотрит на меня.

— Прости, я виноват, — произносит расстроенно. — Как только освобожусь, буду здесь.

Он устремляется к лифту вслед за Надей, а я иду на помощь Кулагину.

В процедурной находится перекись и стерильные тампоны. Я ввожу смоченный в сосудосуживающем средстве тампон в носовой ход и распечатываю сухой лед.

— Вот, держите, — протягиваю пакетик со льдом.

— Спасибо. Ненавижу, когда страдает носовая перегородка, — стонет в нос Кулагин. — Знаешь, ты своему мужу успокоительное подавай, а? Он вообще неуправляемый у тебя…

Я посматриваю на него.

— Дмитрий Борисович, что происходит?

Он угрюмо вздыхает. Разводит руками.

— Я сам не понимаю. Полиция на взводе. Следователь злой, как черт — они думали, что в кабинете работают видеокамеры, но они там никогда не работали. Полиция перевернула вверх дном кабинет, но так ничего и не нашла.

— А что искали-то?

— Кто-то позвонил в полицию и сообщил о конверте с деньгами, который якобы оставили на столе в кабинете заведующей отделением. Но Тамара бы не стала предпринимать ничего подобного.

Он запрокидывает голову вверх.

— После гибели отца она ведет себя особенно осторожно. У него было много врагов, Тома понимает, что сейчас ходит по краю, — продолжает гнусавить.

— А вы ее видели? Как она?

— Напугана, как ещё? Но знаешь… — он вдруг серьёзнеет. — Они ничего не найдут.

— Почему вы так думаете?

Он придерживает холод на переносице рукой, усмехается.

— Потому что знаю.

Нас допрашивают по очереди — долго и дотошно. Мы все дергаемся. Понятно, что сотрудникам правоохранительных органов надо отработать свою версию и надеть наручники на виновных, но ведь и у нас работы непочатый край. Процедуры сдвигаются по времени, а ещё медосмотр.

Меня допрашивают последней.

Следователь и его помощник задают мне вопросы о работе в отделении — как оформляют пациентов, есть ли возможно пристроить «по блату», и что мне известно про фиксированную сумму. Учитывая сложившуюся ситуацию вокруг госпиталей с местами, я понимаю одно — обвинение довольно серьёзное.

У меня дрожат руки — на допрос меня вызвали впервые. На все вопросы пожимаю плечами — ничего особенного я не замечала.

— А вот ваша коллега Дарья Калинина часто замечала, что у заведующей в кабинете бывают подозрительные посетители. Опять же, камеры не работают. По правилам они должны работать!

— К нам везут раненых из зоны боевых действий! Конечно, в кабинете у доктора Романовой часто бывают посетители! Как же иначе? У наших пациентов есть родственники. А насчет камер — это вопросы к руководству клиники, не ко мне.

…Допрос длится около получаса. Меня обрабатывают, задают каверзные вопросы, пытаются вывести на чистую воду. Когда я покидаю кабинет, у меня почва уходит из-под ног.