Книга Яйца всмятку, страница 42 – Мари Соль

Я опускаюсь на нашу кровать. В последнее время я даже привыкла, что он больше не рядом. Не ложится со мной, не обнимает. Не шепчет мне на ухо нежности! Я убеждаю себя в том, что так надо. Что иначе нельзя. Что дети знают, они не простят. А я? Я прощу?

Ночами, когда я просыпаюсь от страшного сна, то тихо плачу в подушку. Раньше бы я просто уткнулась в большое храпящее тело. И сердце успокоилось бы! А теперь... Мне так одиноко одной, без него.

— И в январе пусть бьется серый дождь к нему в окно. Пусть обнимает не меня, но помнит все равно. И пусть случайно мое имя вслух произнесет, И пусть молчит, что все же помнит..., — продолжает терзать моё сердце певица.

Теперь он будет обнимать другую! Засыпать рядом с ней. Называть её нежно. Как будто и не было всех этих лет вместе. Словно я ничего не значу для него! Неужели, вот так легко можно стереть то, что было? Взять и начать жизнь заново. А я? А как же я?

Слёзы подкатывают. Их невозможно сдержать. Мне так больно! От того, что я понимаю. Даже если я захочу его простить, то уже ничего не будет как прежде. Всё поломано! Он поломал меня. И ничего не исправить.

А как же хочется простить его. И забыть обо всём. Пусть вернётся! Пусть скажет, что любит. Пускай поклянётся, что никогда больше мне не изменит! Поверю. Прощу...

Дверь в мою спальню открывается резко.

— Ма, а где мои...? — Катька замирает на пороге. Всегда удивлялась её способности пропускать невзгоды мимо. Ничто не задерживается надолго в её юной головке. Всё вылетает оттуда, и хорошее и плохое! Она может злиться, а через секунду тебя обнимать.

Вот и теперь. Только что плакала, а сейчас, как ни в чём не бывало, пришла.

Я лихорадочно вытираю глаза. Нос красный, веки распухли! Мою боль не скрыть! Она слишком явная.

— Мам..., — приближается Катька, — Ты плакала, что ли?

— Сделай музыку тише! — бросаю, не глядя.

Катька убегает, убавляет звук радио. Стрелой прилетает обратно.

— Мам... это из-за меня? — принимается обсасывать прядку волос. В детстве она всё время так делала, когда нервничала. С трудом отучила! И вот. Опять.

— Нет, — пытаюсь отвлечься, опять начинаю сгребать вещи с кровати. И складывать в шкаф.

— Мам, ну прости! — хнычет Катька, и в голосе слышатся слёзы.

Я поворачиваю к ней зарёванное лицо. Катька стоит, оттопырив губу. Глазки красные. Свитер Андрюхин на ней, как мешок. Она отобрала у брата половину вещей! Мотивируя тем, что «оверсайз» сейчас в моде.

Ну, как я могу злиться на это чудо? Как я могла даже помыслить о том, чтобы сорвать на ней злость?

— Иди сюда, — раскрываю объятия.

Катька ныряет, прижимается всем телом. Дрожит и шмыгает носиком.

— Зайчик мой, зайчик, — глажу её по волосам. А она не противится. В коем-то веке!

— Я просто злилась, — говорит она приглушённо.

— Я понимаю, — вздыхаю.

— Ты самая красивая! Самая, самая! — обнимает дочурка.

Я усмехаюсь, смахиваю слёзы со щёк:

— Даже красивее, чем эта твоя... Как её там? Трам-пам-пам...

— Тейлор Свифт что ли? — отстраняется Катька, — Да ну! Если с неё косметику смыть, то она вообще не особо красивая. А в детстве она была страшненькой между прочим!

— Да что ты? — расправляю я дочкины волосы, — А ты у меня и в детстве была красотулечкой. И сейчас. А дальше будешь ещё красивее становиться.