Книга Яйца всмятку, страница 40 – Мари Соль

На моё:

— Зачем?

Сказал просто:

— Она имеет право знать, что происходит в нашей семье, — и добавил задумчиво, — Если мы можем семьёй называться, после такого.

Я и сама не знаю. Можем мы, или нет? Но считаю, что семья — это я и дети. А Сорокин пусть катится! Пускай рожает себе новых детей. Если старые надоели...

«Н-да», — думаю. Одежда моя устарела. Давно я себе не покупала ничего новенького. Как только скоплю, сразу трачу на Катьку. Ей же вечно что-то нужно! То «джинсики новые», то «рюкзачок». Не говоря уже о верхней одежде и обуви. Деньги как в песок! С Андрюхой и то не было столько расходов.

«Может в магаз сходить?», — думаю. Но, на какие шиши? До зарплаты ещё десять дней. К тому же, мой отпуск... Я считай сама себя лишила денег в этом месяце. Придётся «лапу сосать»!

Нахожу в шкафу платье. Красивое платье! И чего я не носила его? Правда, некуда носить, да и не с чем. Когда-то давно поддалась искушению. Купила. Вот только зачем? Свитерки, брюки, джинсы. Половину из которых я берегу, сама не знаю, зачем. Просто есть такая привычка. Что вытащила в начале сезона, то и таскаю. «Главное, чтобы удобно», — мой вечный девиз.

Выхожу в коридор. Проходя мимо дочкиной спальни, вижу, что та лежит на кровати кверху попой, листает журнал.

— Кать! Что-то я пылесоса не слышала? — становлюсь в дверях.

Катька вздыхает, отбросив журнал:

— Ну, ща!

— Не ща! А встала и пропылесосила! — повышаю я голос.

— Ой, мам! И далась тебе эта уборка? — мученическим голосом восклицает она, — Лежала бы лучше!

— Я не могу без дела лежать, — признаюсь.

Итак, пролежала три дня. Даже стыдно.

— А я могу, — улыбается Катька.

— Так, — захожу в её комнату. Попутно подбираю с пола носки и фломастеры, — И в кого ты такая засранка? В отца, не иначе, — говорю еле слышно.

— Чего ты там бубнишь? — возмущается Катька с кровати.

— Говорю! — поднимаю глаза, — Что тебя никто замуж не возьмёт такую! Ты же девочка, — развожу я руками, — Должна уют и чистоту обеспечивать. А ты? Посмотри на себя! Лицо размалёвано, а в комнате полный бардак. Ты ж ни убраться, ни приготовить не сможешь. Тоже мне, жена! — распаляюсь я.

Дочь, опрокинувшись на подушки, многозначительно хмыкает:

— То-то тебе это сильно помогло, я смотрю!

Я застываю с носками в руке:

— Ты о чём?

Катька смотрит в упор. Даже глаз не отводит, когда произносит:

— Ну, ты же только и делаешь, что убираешься вечно и есть готовишь? А папа ушёл всё равно!

— Он не ушёл, — говорю я с обидой, — Я его выгнала.

— Ой, ладно! — машет дочка рукой и сползает с постели.

— Что, ладно? — пытаю её.

Катька смотрит искоса:

— Как будто я правду не знаю.

— Какую правду? — хмурюсь я. Может, Андрей рассказал ей не то, что услышал. Может быть, он «приукрасил»? Хотя, если бы даже и сделал так, то не в пользу отца, а в мою...

— Папа просто нашёл помоложе, — делится дочь.

Я молчу. Созерцаю картинки на стенах её девичьей комнаты. Какие-то постеры с поп-дивами. В каждой из них мне мерещится образ Анжелы. Всё накладное: ресницы и ногти. И взгляд с вызовом, и яркий наряд.

Меня накрывает! И я начинаю снимать со стен этих грязных шалав. Повсюду! Повсюду шалавы. И в телевизоре, и на улице, и в интернете. Не позволю! В своей квартире я не позволю всему этому быть.

— Мам! — возмущается Катька, увидев, — Ты что делаешь?!