Книга Яйца всмятку, страница 152 – Мари Соль

Моё сердце, кажется, прекращает биение. Я так и сижу с открытым ртом.

— К-ак... убили? — только и могу выдавить.

Видно, что Чебушев уже жалеет о том, что сказал мне. Но пути назад нет! Он берёт со стола ручку «Паркер», которой ставит подписи на особо важных документах. Поигрывая ею, наверняка, чтобы снять напряжение, он говорит:

— Это давняя история. Кажется, в этом году исполняется десять лет.

Я затаилась. И слушаю. Даже боюсь спрашивать что-нибудь. Убили... Убили! О, Боже! За что?

Между тем, Всеволод Радмирович трогает кончик пера указательным пальцем. Сейчас он где-то не здесь, не со мной. Далеко, в давнем прошлом...

— Она ехала, кажется, от подруги. Был поздний вечер. А Саша был в ресторане. У него тогда ещё был ресторан! Она села в машину на парковке. А следом за ней сел... какой-то субъект. Он приставил к её горлу нож и велел ехать куда-то.

У меня перед глазами возникает картинка. Парковка, еле освещённая огнями. Машина. Скорее, всего, что-то женское, яркое. И девушка...

— Сколько ей было тогда? — я сама не заметила, как задала этот вопрос вслух.

— Ей..., — Чебушев хмурится, — Лет тридцать, кажется.

«Молодая», — думаю я. В тридцать лет я была уже мамой дважды. Интересно, а у них с Сашей был кто-нибудь? Я имею ввиду, дети были?

Слава Богу, что этот вопрос я задаю только мысленно. И Чебушев вновь продолжает описывать то, что он видит сейчас. Чего пока ещё не вижу я! Потому, что не знаю.

— Этот человек..., — он осекается, — Хотя, вряд ли его можно назвать человеком! Он завёз её в лесополосу. Там..., — у Всеволода Радмировича по лицу пробегает дрожь, желваки надуваются, он так сжимает ручку в кулак, словно нож держит, — Там изнасиловал, ударил ножом и бросил.

Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Но голос пропал. Перед глазами я вижу всё то, что он только что рассказал. Я не хочу это видеть! Но вижу...

Тёмный лес, просёлочная дорога. А вокруг никого. В машине двое. Незнакомец и женщина лет тридцати. И кричать бесполезно! Никто не услышит. Нет выхода. Это — конец...

Сглотнув, Чебушев вновь начинает говорить:

— Её нашли не сразу, спустя пару дней.

— А его? — говорю еле слышно.

Он усмехается с горечью:

— Его тоже нашли.

Становится легче. Хотя бы немного! Мне хочется услышать ещё что-нибудь. Например, что его растерзали собаки. Или что он умер в муках. Или сел в тюрьму, где его домогались сокамерники... И откуда во мне такая кровожадность? Я же вроде добрая женщина? Вот только сейчас...

— Кошмар какой, — шепчу, глядя в стол.

— Да, — подтверждает Чебушев, — Вот с тех пор Сашка и сник. Сперва ресторан отобрали. Потом начал пить. Я потому и поставил его водителем, чтобы с бутылкой разлучить.

— Получилось? — с лёгкой долей иронии в голосе, интересуюсь я.

— Как видите, — он смотрит в окно.

Где-то там, на парковке, возле здания, его ожидает друг детства. История дружбы с которым полна таких эпизодов, о которых трудно говорить вслух.

— Теперь мне стыдно, — я кусаю губу.

— Почему? — удивляется Чебушев.

— Ну, — пожимаю плечами, — Из-за того, что я считала Сашу таким... как бы это сказать.

— Нелюдимым? — подсказывает он.

— Ну, да, в том числе, — соглашаюсь.

— Ну, а чего тут стыдиться? Он волк одиночка и есть, — усмехается Чебушев, — Только... Ольга Викторовна! Я вас прошу, никому?