Книга Если бы ты любил, страница 81 – Юлия Резник

Вот же гадость! На улице комфортные плюс двадцать три. Где он мог простудиться? А потом доходит, что во всем виновата я! Не нужно было обливать его водой из колонки. Мне становится так стыдно, что под ложечкой тянет. Подрываюсь, резко отодвигая стул, хватаю его за руку и понимаю, что она горячее кипятка!

— Боже, да у тебя температура под сорок. Чем ты думал, когда сюда шел? Тебе врача надо! Ты здесь остановился?

Алишер округляет глаза.

— Не ори. Башка трещит… Обойдусь без врача. Мне что, пять лет?

— Пять не пять, слушай, что говорю! — шиплю, подхватывая его под локоть. — В каком номере ты остановился?

Алишер выуживает ключ-карту из кармана и послушно протягивает мне, а сам на моего отца смотрит. Будто чувствует, что ступил на чужую территорию. Ха! С чего бы вдруг, интересно?

— Извини… — язык не поворачивается сказать «пап». — Видишь, ему совсем плохо. Я не могу его бросить в таком состоянии. Поужинаем в другой раз. И вообще… Не пропадай, да?

На мой бессвязный лепет отец ничего не отвечает. Только поднимается из-за стола и, бросив на него пару крупных купюр, указывает на выход взмахом руки.

— Я пойду с вами. Негоже молодой девушке оставаться наедине с мужчиной. Пусть и больным.

Прикусываю язык. Шлепаю за отцом к лифту, не осознавая, что продолжаю сжимать руку Алишера. Молчу какое-то время, но потом решаю всю же прояснить:

— У нас… в культуре… — выдыхаю я, — нормально заботиться о человеке, который болеет.

Отец медленно переводит взгляд с меня на Алишера.

— А в вашей? — уточняет он, немного сощурив шоколадного цвета глаза. Алишер хочет ответить, но ему не дает очередной приступ кашля.

— Пойдем, — решаю за всех.

Лифт быстро опускает нас на нужный этаж. Алишера начинает бить крупная дрожь. Пытаюсь уложить в голове, что он по моей вине болен, и все не могу. Мне вдруг становится плевать на гордость, обиды… на все на свете. Я хочу, чтобы ему стало легче — и все.

— Эка… — тихо произносит он.

— Молчи. Я слышала, при ангине лучше не болтать.

— Это не ангина.

— Ты хрипишь, как курильщик со стажем.

— Хрип идет из легких.

— Час от часу не легче, — ругаюсь я и, поскольку мне, наконец, удается дозвониться в скорую, резко командую: — Стихни!

Отец тихонько смеется. Без понятия, что его так смешит, но на всякий случай делаю «страшные глаза» и шикаю на него тоже.

Интересно, что он обо мне думает? Наверное, ему тоже нелегко приходится — увидеть дочь, в воспитании которой он не принимал никакого участия. Дочь, взращённую в совершенно иной среде. Дочь с иными представлениями о допустимом. Какой я ему кажусь? Слишком импульсивной? Резкой? Плохо воспитанной? Чересчур эмоциональной? Или даже вульгарной? Пытаюсь себя убедить, что мне плевать, но получается откровенно хреново. Недолюбленная малышка во мне очень хочет ему понравиться.

— Температура высокая, — бормочу я, оттесняя Алишера к постели. — Господи… Ты пылаешь.

Алишер хрипло усмехается:

— А кто в этом виноват?

— Прости, — покаянно шепчу я, в сто пятый раз уже прокляв злосчастный шланг, оказавшийся в моих руках так не вовремя.

— Горячая штучка, — продолжает Байсаров, и я понимаю, что он имел в виду вовсе не мое нападение.

Отец издает невнятный звук. Я резко оборачиваюсь, лепеча что-то вроде:

— Он не в себе. Не обращай внимания.