Книга Если бы ты любил, страница 71 – Юлия Резник

— О, Жор, смотри, наши рыбаки вернулись! — улыбается она, бросив на меня быстрый взгляд. — Как улов?

— Да голяк полный. Только зря в такую рань подхватились.

— Ну, тогда мой руки и помогай. Надо салат дорезать. Я на вас не рассчитывала.

Я подхожу к раковине, теперь встроенной в столешницу. Сейчас-то тут установлен современный смеситель с водонагревателем. А я еще помню самодельный умывальник, под которым стоял обычный эмалированный таз. Зимой вода там была холодная, до онемения пальцев.

Закручиваю кран, вытираю руки чистым, пахнущим мятой полотенцем. И сколько я не отгоняю от себя мысли, одна не на шутку меня терзает…

Беру нож, доску. Пододвигаю миску с мытыми овощами и будто бы вскользь замечаю:

— Кстати, забыла тебе сказать… Отец меня все же нашел.

Мама медленно оборачивается.

— В смысле — нашёл? — ее голос срывается, а глаза начинают бегать, только лишний раз убеждая в том, что ей есть что от нас скрывать. Неспроста же она даже с дядей Жорой поссорилась!

— В прямом. Подошёл ко мне у дома, — я пожимаю плечами, стараясь не смотреть слишком пристально. — Мы поговорили. Он отвёз меня в аэропорт. Организовал перелёт сюда.

— Перелет, значит? Ну, да… Он тот еще показушник. Любит бросать пыль в глаза.

Игнорируя ее яд, я принимаюсь нарезать огурец.

— Он сказал, что платил щедрые алименты.

Это чистая импровизация. Ни о чем таком у нас речи не заходило. Но мне достаточно того взгляда, которым отец окинул мою квартиру, чтобы сложить два и два — он так явно недоумевал, почему я живу настолько скромно. Теперь-то, когда я немного отошла от первоначального шока, это ясно как божий день.

А чтобы понять, насколько я близка к правде, достаточно взглянуть на маму. Что я и делаю, резко поднимая ресницы. На миг в ее испуганно распахнутых глазах мелькает паника, нет, настоящий животный ужас. Чтобы его скрыть, мать резко отворачивается к плите, делает вид, что проверяет, не подгорает ли. Но поздно… Я увидела правду.

— Как. Ты. Могла…

— Не понимаю, о чем ты! Ну, да… Он давал какие-то копейки. Их ни на что не хватало.

— Ты врешь, — завожусь я. И ведь дело совсем не в деньгах, отнюдь! Дело в чувстве собственного достоинства, по которому регулярно прохаживались в школе и во дворе, высмеивая мою скромную одежду и бедность. В возможностях, которые я упустила.

Я отбрасываю нож, недорезанный огурец и, подойдя к матери, силой заставляю ее обернуться. В ушах шумит. Мне хочется… не знаю… возможно, сделать ей больно. Ударить… или… Срывающимся голосом я хриплю:

— Я сейчас у тебя спрошу. А ты ответишь правду. И только посмей мне соврать, мам! Вот только посмей… Ты не хотела, чтобы мы встретились с отцом, из-за боязни, что я узнаю о том, что ты промотала деньги, которые он оставил на моё воспитание?

Слова стихают где-то под потолком. На нас обрушивается плотная тишина, которую не смеют нарушить ни лай собак, ни вопли петуха. Только яичница шкворчит на плите, да часы на стене тикают. Мама смотрит на меня, и я вижу, как эмоции на ее лице сменяют одна другую. Ее плечи обваливаются. Взгляд уходит в сторону. Она опирается ладонью о стол, словно ноги ее не держат. А мне плевать. Мне не жалко ее ни капельки.

— Куда ты спустила деньги? На что?! Ты, конечно, бухала, да… Любила красивую жизнь… Все на нее уходило, что ли? На нее?! — недоверчиво трясу головой. Рыдания мучительным спазмом сжимают горло.