Книга Неподходящая, страница 84 – Юлия Резник

«Лучше открой мне двери. Что у вас с домофоном?»

Адам

Весь день я как заведённый закрываю задачи. Подписываю документы, отправляю инструкции, согласовываю условия запланированной на следующую неделю сделки, отвечаю на сотню писем, будто так можно заглушить шум внутри. Словно движение – это броня от преследующих меня сомнений, страха и боли. Я работаю, не поднимая головы и не давая им подточить мою решимость. Я уже все решил. И просто нет смысла гонять по кругу одни и те же доводы и контраргументы.

К вечеру отправляю последний файл, выключаю ноутбук и выдыхаю. Голова гудит от нелегких решений, которые я на днях принял. Но я и не надеялся, что это будет легко, так что хрен с ним.

Впервые за долгое время я не возвращаюсь в свою квартиру, а сразу же поднимаюсь к родителям. Захожу внутрь сам, без звонка, с уверенностью человека, считающего этот дом своим. И всё равно дрожу. Как будто я снова мальчишка, а не взрослый мужик, собирающийся взять ответственность за свою жизнь исключительно в свои же руки.

Обнимаю маму, колдующую у плиты вместе с Ами. Та, как обычно, больше мешает, чем помогает. Целую в макушку сначала мать, потом сестру, забираю у нее ложку и беспечно снимаю пробу с кипящего на плите блюда. Ами возмущённо пищит. Мама улыбается, но в ее улыбке мне чудится напряжение. Она так тонко чувствует, что мое веселье – не более чем бравада.

— Ты как раз к ужину. Я сегодня несколько задержалась.

— Не пойму, почему ты вообще не поручишь это все домработнице.

— Потому что вы любите именно мою стряпню, а мне нравится вас радовать.

Стандартный ответ. И как мне кажется, очень искренний. Но я все равно переживаю:

— Береги себя, мам. Не перенапрягайся. Это в сто раз важнее.

Сбитая с толку серьезностью моих слов, мама лепечет:

— Да разве я напрягаюсь? Это совсем не трудно. Говоришь, словно я какая-то развалина, Адам.

Возможно. Но ведь речь сейчас совсем не о готовке. Господи, это тяжелее, чем я думал. Что если ей станет плохо? Вот что?!

Вымученно рассмеявшись, утыкаюсь в макушку матери. Дышу ей. Люблю её. Восхищаюсь ею. Боюсь за нее. Но не могу поступить иначе… Пытался. Но, блядь, не смог. Понять бы, это моя сила или все-таки слабость?

— Отец в кабинете?

— Да.

— Зайду к нему, – говорю, отступая к столу. И прежде чем уйти, забрасываю в рот черную сочную виноградину из тарелки с фруктами.

— У меня к тебе тоже есть разговор, – кричит мне вдогонку мать.

— Без проблем, я никуда не спешу.

Отец в кабинете. Расслабленный, с бокалом сухого. Поднимает на меня глаза. Радостно улыбается и встает, чтобы обняться.

— Рад тебя видеть. Алишер вроде тоже где-то на подходе.

— Да я, собственно, поговорить зашел.

— О чем?

— Хотел предупредить, что ухожу из компании.

Отец моргает. Потом его брови взлетают вверх, выдавая полнейшее непонимание и растерянность.

— Почему?

— Потому что так, наверное, будет лучше.

— Ничего не понимаю. Лучше кому?! Ты с детства готовился перенять семейное дело, ты горел этим. Что случилось теперь?

— Вахид, ты чего орешь? – заглядывает в кабинет мать.

— Знаешь, что наш сын заявил? Что он, блин, увольняется! – в голос отца просачивается акцент. Это плохо…

— Увольняешься? Но почему?

— Я как раз пытаюсь добиться каких-то внятных объяснений, – зло бросает отец. Мама заходит в кабинет и замирает у него под боком. И тогда батя машинально обнимает ее за плечи, прижимает к себе. Несмотря на пиздец, происходящий в моей собственной жизни, я безумно рад, что у них все наладилось.