Книга Супружеская бизность, страница 3 – Любовь Перуница

— Ладно, — я повернулась, чтобы уйти обратно в нашу спальню. — Иди спать.

Он не стал упрашивать, не спросил «А ты?», не предложил помочь. Не сказал «Я тебя люблю», чтобы растопить лед в моей груди. Просто кивнул с облегчением и пошел назад, в тепло нашей постели, которая уже давно перестала быть нашей.

А я осталась одна на просторах тихого, огромного дома, с комом в груди, который с каждым утренним лучом солнца становился все тяжелее и невыносимее.

Тот короткий промежуток, когда Егор наконец успокоился и даже улыбался, растянулся на целых сорок минут. До этого не успела прилечь, только выпить чай и молча постояла у окна, наблюдая, как солнце пытается пробиться сквозь упрямый осенний туман. Потом в доме началось землетрясение.

Первым, как всегда, поднялся Артем — мой средний сын. Его можно было не слышать, а чувствовать — тяжелый топот, грохот падающего со стула ранца, возня в ванной, словно там не зубы чистят, а дерутся с щеткой и пастой не на жизнь, а на смерть. Потом, словно отголоски, послышались шаги Полины — старшей дочери, и её постоянное сопровождение последнего года — непрекращающееся ворчание. Легкая, танцующая походка Алисы — младшей дочки. Утро начиналось не с кофе, а с нарастающего гула, и я, словно дирижер вышедшего из-под контроля оркестра шмелей, глубоко вздохнула и пошла на кухню.

— Мам, а где мой атлас? — тут же налетел Артем, его волосы торчали в разные стороны, а в глазах читалась паника заученного отличника. — Мне на географию!

— Он у тебя на столе, под футболками, — автоматически ответила я, одной рукой доставая с верхней полки коробку с хлопьями, другой придерживая веселящегося на плече Егора. — Я вчера видела.

Полина уже сидела за столом, уткнувшись в телефон. На ней была черная толстовка, и вся ее поза кричала «не трогайте меня». Алиса, напротив, вихрем влетела на кухню в ярко-розовом платье и сразу начала капризничать:

— Я не буду эти хлопья! Они противные! Я хочу блинчики!

— Блинчики будут в субботу, солнышко, — голос мой звучал ровно, но внутри все закипало снова. — Сейчас ешь, что есть.

В этот момент раздался звонок. Няня, Катерина. Девушке двадцать три года, она замечательно ладит с детьми и очень помогает. Но, очевидно, не сегодня. Голос у нее был виноватый и простуженный.

— Элина Гергиевна, я так простудилась, голова кружится, сегодня никак не смогу…

Я закрыла глаза, прислонившись лбом к холодной дверце холодильника. Мир рушился.

— Ничего, Катя, поправляйтесь.

Повесив трубку, я набрала номер матери. Занято. Свекровь не брала трубку. Отчаянная надежда таяла с каждой секундой. Я оставалась одна на поле боя.

На кухню, пахнущую кофе, вышел Андрей. Безупречный в своем свежеотглаженном костюме. Он поставил на стол портфель и бросил на меня быстрый взгляд.

— Опять не спит? — кивнул он на Егора.

— Спит, но очень беспокойно. Я без сил. Няня не придет — заболела, — выдохнула я. — До бабушек я не дозвонилась.

Он нахмурился, но не от сочувствия, а от досады. Помеха в расписании.

— У меня в восемь встреча с поставщиком щитов, очень важная. Не могу перенести.

— А я в девять должна встретиться с поставщиком лаков, — парировала я. — И тоже не могу. Эта встреча планировалась два месяца!

Мы помолчали, выжидающе смотрели друг другу в глаза. Эта игра в гляделки порядком доставала. Он первый отвел взгляд, скользнул по детям, по мне, и я увидела решение, прежде чем он его озвучил.