Книга Супружеская бизность, страница 2 – Любовь Перуница

Он такой же, как раньше. А я?

Провожу рукой сильнее. Еще увереннее. И вот я уже не глажу, а трясу здорового мужика за плечо.

— Андрей! Андрееей! Я больше не могу, покачай сына, пожалуйста.

В ответ — тишина, прерываемая лишь его ровным дыханием. Он даже не шевельнулся. Бессилие, острое и ядовитое, подступило к горлу.

— Андрей! — я рявкнула, не сдерживая нервного напряжения, что копилось все эти дни, недели, месяцы. В этом крике была вся моя усталость, обида и страх, что я с этим не справлюсь.

Егорка зашевелился, захныкал, испуганный резким звуком. Ну вот, теперь точно не уложишь. Проклятая истерика пульсировала у меня в висках.

Андрей разлепил глаза и, смотря на меня сквозь пелену сна, с неохотой перевернулся на живот, отворачиваясь.

Совсем охренел? — пронеслось у меня в голове, горько и зло. Тебе на нас вообще плевать?

— Подъем!!!

— Боже, родная, — буркнул он сонным, сиплым от сна голосом. — Чего ты так громко?

— Я. Хочу. Спать. — чеканила я, повышая голос сквозь нарастающий плач ребенка.

— Понял, понял, — словно медведь после спячки, Андрей медленно, с неохотой поднялся. Он поправил пижамные штаны, накинул скомканный халат на стуле и, не глядя на меня, на ребенка, ушел из комнаты, притворив за собой дверь.

Прошло, по ощущениям, минут пятнадцать. А может, тридцать. Время в состоянии полного истощения текло иначе. С орущим на руках сыном, чей плач теперь был направлен исключительно на меня, я подошла к двери туалета.

— Андрей!! Ну сколько можно⁈

Ответом мне послушался лишь смыв воды, доносящийся из-за двери. И тогда я все поняла. Он сидел в телефоне. Просто пережидал в туалете, пока я сама не справлюсь. Щелчок, и что-то во мне окончательно сломалось. А я поняла, что сейчас заснуть уже не смогу.

* * *

Спустя час я, спускаясь на кухню, застала картину, которая была точной метафорой нашего брака. Андрей, уткнувшись в экран телефона, одной рукой наливал в чашку воду из фильтра, даже не включив чайник. Он стоял ко мне спиной, полностью погруженный в какой-то свой, отдельный мир. Егор, увидев его, протянул ручонки и захныкал с явной ноткой обиды — он искал отца.

— Ты хотя бы чайник поставил? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло и устало, как у старухи.

Он вздрогнул, оторвался от телефона. Его взгляд был пустым, невыспавшимся, и в нем не было ни капли раскаяния.

— Сейчас, — буркнул он автоматически и, наконец, переведя взгляд на сына, неуверенно потянул к нему руки. — Давай его сюда.

Я отдала. Но какая-то иррациональная, острая жалость к ребенку, которому сейчас не достанется нужного внимания от сонного и неловкого папы, смешалась с диким, животным раздражением.

Прошло буквально три минуты, как Андрей взял на руки сына, и тот захныкал, просясь обратно ко мне. Я видела, как муж начинает раздражаться, злиться.

— Не злись. Я сама, — сказала я, прижимая Егора к себе так, словно кто-то хотел его отнять.

Мы застыли посреди холодной кухни в утренних сумерках — я с ребенком на руках, он с пустой чашкой, между нами — не больше метра пола, которые ощущались как пропасть. И в этот момент до меня дошло с пугающей, обжигающей ясностью.

Это не просто усталость от недосыпа с младенцем. Это — одиночество. Хуже того: это одиночество вдвоем, в одном доме, в одной постели. Это чувство, что ты остаешься один на один с самой тяжелой битвой, а твой главный союзник спит в одной постели с тобой.