Книга Сводница без тормозов, страница 33 – Любовь Перуница

Я легла спать с этой тяжестью на душе. Долго ворочалась, прислушиваясь к тишине на улице, которая казалась теперь зловещей. Сон не шел. В ушах стоял его хриплый голос: «Мне надо… Это важный звонок».

Утро не принесло ясности. Сообщений от Жени не было. Я собралась на работу с ощущением, что тащу на себе мешок с мокрым песком.

Но едва переступила порог салона, моё мрачное настроение столкнулось с сияющим лицом Маши. Она буквально светилась изнутри, несмотря на зеленоватый вид, а на столе перед ней стоял стакан с водой и плавающим в нем лимоном.

— Маш, ты сияешь! — не удержалась я, несмотря на свою хандру. — Что случилось?

— Не знаю, может, ничего! — она засмеялась, и её глаза заблестели. — Но у меня задержка. Два дня уже! И тошнит! И вчера меня всё время тошнило, я думала, отравилась… А сегодня проснулась и поняла — а вдруг?

Я смотрела на её счастливое, полное надежды лицо, и что-то внутри дрогнуло. Мои проблемы вдруг показались такими мелкими на фоне этого чуда — возможного зарождения новой жизни.

— Маш! — я подбежала к ней и обняла. — Это же потрясающе! Ты сделала тест?

— Нет еще, боюсь! — она засмеялась снова, нервно и радостно. — Решила подождать еще пару дней, чтобы наверняка. Но я уже чувствую, что всё по-другому!

Мы поболтали еще несколько минут, как две восторженные девчонки, строя планы и мечтая о будущем. На мгновение я забыла о своих тревогах, заразившись её счастьем.

Записей в тот день было немного, и к концу смены я, наполненная странной смесью грусти за себя и светлой радости за подругу, села на велосипед и поехала в больницу.

Погода была удивительной. Солнце уже клонилось к закату, но его лучи были еще по-летнему теплыми, ласковыми на коже. А воздух уже был прохладным, свежим, с той особой прозрачностью, что бывает ранней осенью. Я ехала, вбирая в себя это осеннее дыхание, и несмотря на всю грусть и неопределенность с Женей, почувствовала, как грудь распирает от какого-то особенного, тихого счастья за Машу.

В палате Людмилы Петровны царила тишина. Она дремала, но проснулась, увидев меня.

— Ариночка, здравствуй. — Тонкие слабые пальцы сжали мою руку. — Не стоило утруждаться, ты молодая, у тебя наверняка много своих интересных дел, чем сидеть с больной старой женщиной.

— Я обещала прийти к вам, почитать. — Показываю ей томик своего любимого романа.

Через час в дверь постучал Крылов.

— Людмила Петровна, как самочувствие? — его голос был ровным, профессиональным, но взгляд, которым он окинул её, был пристальным, почти тревожным. — Вижу, вы не скучаете. Это хорошо, надо отвлекаться.

— В ваших руках, Роман Сергеевич, как никогда, — она ответила с легкой, едва уловимой улыбкой.

Он подошел, чтобы проверить пульс, его пальцы случайно коснулись её запястья. Она не отвела руку, а он на секунду замер. В воздухе повисло напряженное молчание, густое, словно сироп. Они не смотрели друг на друга, но пространство между ними искрило недомолвками и чем-то еще, давно забытым и запретным.

Мне стало неловко быть свидетельницей этой немой сцены.

— Знаете, — тихо сказала я, разряжая обстановку, — иногда так жаль, что в жизни есть столько условий и ограничений. Но как же хорошо, что они не вечны.

Крылов резко отвел руку, сделав вид, что поправляет халат. Людмила Петровна опустила глаза, но краска на её щеках выдавала смущение.