Книга Разведена! После 40 жизнь только начинается, страница 171 – Анна Грин

Я ехала до дома и держалась. Держалась из последних сил.

А потом, когда Васька приехал, я тоже была смиренна и спокойна. Но когда за сыном закрылась дверь и из зала упорхнул аромат карамели и печенья вместе со сладким чаем, я снова упала в ту самую пустоту, которая была в душе.

Прошла в свою спальню: одинокую, холодную и принадлежащую только мне. Включила ночник со своей стороны кровати и посмотрела на пустующую. Зло усмехнулась.

Скоро будет два года, как мы в разводе, а я до сих пор не нашла в себе сил лечь на его сторону кровати. И только сегодня, перебравшись со своей подушкой, которую обнимала и зажимала между ног, я легла на ту сторону. Лежала, гладила угол одеяла и тихо шептала, совсем глупо и по-идиотски:

— Я по тебе тоже тоскую.

Когда-то крепкая семья — сегодня чужие друг другу люди, которые предпочитают каждый в своей жизни по отдельности тосковать. Развод не страшен. Не страшна измена. Не страшно предательство. Страшно вот это состояние, когда понимаешь, что никогда больше не будет ничего вашего. Будет только моё и твоё. Страшно вот это вот осознание, что когда война закончена, победа уже никому не нужна. Сама война так вымотала, высосала все силы, что победа кажется ненужной, пустой и бессмысленной.

Ксюшка словно бы чувствуя, что что-то изменилось, приехала ко мне на следующий день. И почему-то вопреки тому, что было у нас с ней в сценарии, она зашла ко мне в ванну, когда я сидела возле туалетного столика, и, взяв расчёску, стала перебирать мне волосы.

— Он был такой смешной. Я лет в шестнадцать поняла, что пел он мне Кипелова: “засыпай на руках у меня, засыпай.”

Ксюшка улыбнулась, глядя в зеркало и пожала плечами. Я глубоко вздохнула. Дочка взяла фен и стала подсушивать мне волосы. А потом, зачем-то разделив их на две стороны, заплела мне французские косы, которые, конечно, были не настолько длинными, как у неё, но тоже прилично.

— Я очень хочу верить, мам, что вам сейчас будет лучше.

Она наклонилась, обняла меня и прижалась щекой к щеке.

Его копия. Не моя.

Я погладила её по руке и развернувшись, поцеловала в щеку.

— Я тоже хочу в это верить. Потому что, знаешь, ошибиться сейчас очень страшно. Страшно подумать, что можно было бы что-то переделать.

Ксюша обошла кушетку и присела рядом со мной, положила голову мне на плечо.

— Когда-нибудь, я уверена, всё это вспомнится с тихой грустью. Не с болью, как сейчас. А вы действительно будете просто грустить о том, что ничего дальше не случилось и тогда, может быть, я уже буду знать, что всё произошло правильно.

Я обняла дочь и глубоко вздохнула.

— Я в этом уверена, Ксюш. На твоей свадьбе или на свадьбе Васьки мы уже будем смотреть на друг друга с тихой грустью. Не будет больше той оглушающей боли, которую мы причинили друг другу.

Я очень хотела с Рубеном вместе стоять на свадьбе наших детей. Наверное, это был следующий шаг в нашем разводе — остаться родителями.

Да только никто мне не сказал, что мечты не сбываются.

Рубен.

Апрель.

Было странно, но в этот раз я не волновался. Было странно, но в этот раз у меня была холодная голова.

А у Ворошилова были записи, что в случае чего он должен сделать и для кого. Совсем не странно было то, что посадив меня на самолёт в Шереметьево, Ворошилов пожал плечами и тихо произнёс: