Книга Не ругайся, адвокат, страница 13 – Ария Янтарь

Я оплатила всё через терминал в соседнем магазине. Нажимала кнопки, смотрела на экран, и внутри поднималось что-то похожее на гордость. Я справилась. Сама. Без помощи этого чистоплюя в пальто, который, наверное, уже забыл о моём существовании и попивает свой кофе в стерильной квартире. Руслан бы мной гордился. Наверное.

Но ночами было тяжело. Когда город затихал, за окном переставал грохотать трамвай и смолкали пьяные голоса соседей за стенкой, в квартиру возвращалась тишина. Я лежала на кровати брата. На его простынях, которые я не стирала, на его подушке, где ещё сохранилась вмятина от его головы, вдыхала его запах, который с каждым днём становился всё слабее, вытеснялся моим, чужим, и чувствовала, как схожу с ума. Мне снились кошмары. В одном сне Руслан стоял на обочине трассы и махал мне рукой, улыбался своей кривой улыбкой, а я не могла остановиться, не могла выйти из машины. Я давила на педаль газа, а педаль проваливалась в пустоту. Я просыпалась в холодном поту, простыни были мокрыми, сердце бешено колотилось, и я до утра сидела на кухне, глядя в окно на серые панельные девятиэтажки, на редкие окна, где горел свет, и думала: почему он, а не я?

Тренировки стали моим спасением. Единственным местом, где я могла вырубить мозг. Вечером, после доставок, когда ноги гудели от педалей, а спина болела от тяжёлой сумки, я надевала спортивку — старую, драную, в которой ходила на ММА последние два года — завязывала шнурки, перетягивала волосы в тугой пучок и шла в зал. Туда, где пахло потом, и раздавался звон железа. Туда, где никто не задавал вопросов и не смотрел с жалостью.

Бойцовский клуб находился в подвале старой хрущёвки на окраине — низкие потолки, облупившаяся краска на стенах, зеркала в трещинах и запах сырости, который не выветривался даже летом. Но для меня это было лучшее место на земле. Там я могла бить. Бить грушу, бить мешки, бить по лапам, которые держал тренер. Бить до тех пор, пока руки не начинали дрожать от усталости, а лёгкие — гореть огнём, как после спринта на десять километров. Только тогда боль внутри затихала, хоть и ненадолго.

С тренером мы не виделись с того дня. Он приходил прощаться с Русланом, хотя знал его совсем мельком, всего несколько встреч. Просто уважал. Как и все, кто знал моего брата. Я переоделась в раздевалке, где воняло дешёвым освежителем и мокрыми полотенцами, вышла к рингу и встала напротив.

— Кать, ты в форме? Не передумала насчёт турнира?

— Нет, — ответила я, глядя куда-то в его кадык. — Я в порядке. Давай работать.

Он посмотрел на меня с сомнением — я видела это краем глаза, как он нахмурился, как дёрнул щекой, — но ничего не сказал. Тренер умный, он знал: когда девчонка с разбитым сердцем лезет в клетку, лучше не лезть к ней с расспросами.

Мы начали с разминки: прыжки через скакалку, тени, растяжка. Мои мышцы болели после доставок, ноги гудели, но я не жаловалась. Потом перешли к лапам. Я била. Апперкот снизу, хук с разворота. Удары сыпались один за другим, и тренер едва успевал подставлять ладони, переставлять ноги, чтобы удержать равновесие. Я не щадила себя. С каждым ударом из груди вырывался хрип, похожий на рык, и в этом рыке была вся моя боль, вся моя ярость, вся моя безнадёжность.

— Хорош, — сказал он через полчаса, когда я начала задыхаться. — Хорош, говорю.