Книга Птичка, успевшая улететь, страница 77 – Юля Артеева

— Конечно, сколько? Одну, три?

Неловко переминаясь с ноги на ногу, я слежу, как женщина отточенным движением достает цветок из высокой вазы.

Бормочу:

— Одна – это как-то маловато…

Вытащив еще две, она складывает их вместе и вопросительно смотрит на меня. Все равно букет выходит каким-то худеньким. Прикинув, что денег мне хватит на пять роз, я прошу добавить еще две.

Флорист обрывает лишние листья, подрезает стебли, как-то ловко составляет их, чтобы смотрелись попышнее. Потом бросает на меня быстрый взгляд и говорит:

— Лентой обвяжу? Это бесплатно.

Сначала смотрю на полочки позади нее, на которых лежат мотки разноцветного атласа с ценниками. Потом хмыкаю. К благотворительности мне не привыкать.

Расплачиваюсь, забираю цветы и сажусь на автобус. Надев наушники, смотрю, как по стеклу бегут разноцветные капли, подсвеченные уличными фонарями и габаритами проезжающих тачек. Ритмично качаю головой под текст: «В небе запоют стволы, если уедешь не со мной, в этом мире только ты, это больше, чем любовь»^[5].

И думаю, что стоило бы сдать кровь на какие-то показатели сахара. Его в моем организме с появлением Дани стало в разы больше. Может, я диабетик уже давно?

Под усилившимся ливнем добегаю до дома Чернышевской, набираю код, который уже выучил. Пишу ей, чтобы выходила, а, пока еду в лифте, сам отряхиваюсь от дождевых капель и аккуратно встряхиваю букет. Сердце беспокойно колотится. О том, насколько страшно впервые дарить девушке цветы, я бы даже психологу рассказывать не стал.

Когда выхожу на площадку, Чернышевская уже ждет меня. Выглядит взволнованной и, как обычно, красивой. Персиковый спортивный костюм, волосы собраны в высокий пучок, длинная шея открыта. На лице, кажется, почти нет косметики, хотя я в этом плохо разбираюсь.

Улыбается мне, делает шаг, чтобы обнять, но вовремя тормозит.

Я развожу руками и смеюсь:

— Не советую. Я насквозь мокрый.

Дания смотрит на розы, и глаза ее округляются.

Спрашивает:

— Это что? Это мне?

Собираюсь ответить, как вдруг подъехавший грузовой лифт выпускает на нашем этаже красивую светленькую женщину. У нее в руках сумочка, какие-то пакеты, зонт, и она радостно восклицает:

— Данюш, привет! Задержалась.

А потом переводит взгляд на меня. Оглядывает быстро и недоуменно, начиная с мокрого капюшона на голове и заканчивая лужей, которая натекла с моих кроссовок. Когда Данина мама возвращается к моему лицу, я запоздало вспоминаю, что на моей роже все еще горит фингал, который приобрел гордый фиолетовый оттенок с переходом в зеленый. А глазное яблоко залито красным.

По тому, как эта стройная интеллигентная женщина на меня смотрит, я вдруг понимаю: она ни хрена про меня не знает. То есть, вообще ничего.

Мама Дани чуть приподнимает брови и с улыбкой уточняет у дочери:

— А это…

— Это… – бормочет Чернышевская, вдруг побледнев, – это…

И не может продолжить. Черт, она даже имени моего не произносит.

Бум. Прицельный в голову разрывными пулями. Бум. Следующий в грудину. Не знаю, какие органы ранены, там все равно все не на своих местах. Разметавшимися по стене подъезда мозгами я умудряюсь посылать сигнал речевым центрам.

Открываю рот и говорю:

— Курьер. Доставка для девушки.

Следом прижимаю мокрые розы к ее груди и, резко развернувшись, выхожу на лестницу. Лечу вниз, перепрыгивая через несколько ступеней за раз.