Книга Птичка, успевшая улететь, страница 51 – Юля Артеева

Даня молчит, массирует мою шею, потом снова юркает рукой под ворот куртки, аккуратно обводит позвонки. Я прикрываю глаза и в этой уютной темноте начинаю говорить:

— Ладно, птичка, вот тебе вся история. Родители бухали и никогда за мной не следили. Мне иногда пожрать было нечего, соседи кормили. Тетя Наташа с нашего этажа всегда говорила, что они допьются, так и вышло. Отчим вгретый сел за руль и попал в аварию. Сам умер и двоих с собой утащил, паскуда.

Дания останавливается и убирает руки, а я открываю глаза и сажусь нормально, опираясь на спинку. Смотрю на птичку, которая все еще стоит между моих коленей.

Спрашиваю:

— Надо продолжать?

— Только если ты хочешь.

— Мать отчима очень любила. Больше, чем алкоголь или… меня. Больная какая-то привязанность была. Она сначала в синюю яму провалилась, а потом повесилась. Недели через три или вроде того. Я пришел домой, а она на крюке от люстры висит.

Слежу за тем, как глаза Дани стекленеют. В конце концов, я никогда не узнаю, сможет ли она вывезти весь мой багаж, если не проверю. Так что я цинично добавляю:

— Там еще такой протокол лютый. Должна приехать скорая и зафиксировать смерть, выписать справку, а потом вызвать специальную службу и участкового. Только вот висельников им нельзя снимать.

Вижу, как грудная клетка Чернышевской несколько раз дергается, когда она рвано вдыхает. Она смотрит на меня и спрашивает:

— Как?..

— Ну как-то так. Мертвые висят, пока живые свои бумажки оформляют. Мало ли, может, она не сама, так что надо полицию ждать.

— И ты все это время?..

— Да, – киваю, – ну там на неотложке парень был молодой, фельдшер. Он меня к соседке отвел. Так что как снимали, это я уже не видел.

Даня, кажется, шокирована. Вообще я эту историю не то чтобы скрываю, с Олегом мы вообще любим поржать над своим неблагополучным детством, соревнуясь в черном юморе. Но своим рассказывать всегда проще. С начитанными куколками я еще своей чернью не делился.

Но Чернышевская меня удивляет. Она садится мне на бедро и, обхватив за шею, крепко обнимает. Прижимается губами к виску и затем горячо и сбивчиво произносит:

— Мне очень жаль, Рус! Ты ничем этого не заслужил. Ужасно, что тебе пришлось пережить такое!

Она жалеет меня, но жалким я себя не чувствую. И это кажется мне странным.

.–. – … – ..– .–. -.– ..

Так сидим какое-то время. Я молчу, Даня прижимается ко мне, целует мое лицо, иногда бормочет какие-то слова поддержки. Честно говоря, не вслушиваюсь, мне важен не набор звуков, потому что я сполна беру то, что она дает мне на уровне эмоций и ощущений. В какой-то момент мне даже становится стыдно за то, как жадно я пью каждую ее ласку. Никто раньше не давал мне так много, и я не могу остановиться.

Во всякую хрень типа энергии или каких-то высоких вибраций я не верю. Но сейчас мне кажется, что птичка – это блок питания, к которому я беззастенчиво подрубаюсь.

Прикрыв глаза, чувствую очередной поцелуй в скулу. Она еще ни разу не коснулась моих губ, но зацеловала все лицо. В этом столько щемящей нежности, что мне становится больно. Почему Даня столько отдает? Разве я это чем-то заслужил? Разве мне позволено натолкать полные карманы ее теплоты?

Поднимаю веки и говорю:

— Спасибо, птичка.

Она вздрагивает, отстраняется, чтобы обхватить мое лицо ладошками. Говорит строго: