Книга Птичка, успевшая улететь, страница 50 – Юля Артеева

Скашиваю взгляд на задумчивую Чернышевскую. Как об этом спрашивают? Был ли я вообще когда-нибудь с девушкой в кафе?

От этих размышлений сам себе кажусь убогим и жалким.

— Расскажи что-нибудь о себе? – вдруг просит Даня.

— Зачем?

Она пожимает плечами:

— Мне интересно.

— В моей жизни не было ничего интересного, птичка.

— Рус. – Чернышевская сжимает свои холодные пальчики на моей ладони. – Я ничего о тебе не знаю. Так наши от… эм-м-м, наше общение не ждет ничего хорошего. Дай мне хоть что-нибудь. Откуда ты?

Со вздохом называю свой родной город и не встречаю и тени узнавания в ее глазах. Конечно, она о нем не слышала. Я бы и сам предпочел о нем не знать.

Почему-то начинаю раздражаться:

— Не знаю, что еще тебе рассказать. Отца не знаю, воспитывал отчим. Ну, как воспитывал, скорее присутствовал. Мама была… Они оба погибли, и Коля меня забрал. Вот и вся история.

— Вряд ли это прямо вся история. Но если ты так реагируешь, то лезть я, конечно, не буду.

Дания напускает на себя обиженный и высокомерный вид, чем злит меня еще сильнее.

Не справившись с агрессией, спрашиваю слишком жестко:

— Хочешь зайти куда-нибудь? Холодно.

Это вообще не выглядит как предложение, на которое хочется согласиться, даже я это понимаю. Вот и Чернышевская говорит с сомнением в голосе:

— Мы договаривались просто погулять.

— И что? Стесняешься со мной где-то появляться?

— Рус… – Даня оглядывается и тянет меня в сторону какой-то скамейки. – Иди сюда.

Нехотя подчиняюсь и позволяю ей усадить себя на лавочку. Сама она встает напротив, между моих разведенных коленей, и принимается ласково гладить меня по голове. Иногда бережно касается лица, иногда спускается на шею. И если сначала я не понимаю, что она делает, то спустя всего минуту уже готов урчать от удовольствия. Утыкаюсь лбом ей в живот и чувствую, как Чернышевская ведет кончиками пальцев от затылка дальше к шее, заползает под ворот куртки, и мне хочется застонать в голос. Как же, блин, приятно!

Она гладит, где-то надавливает, где-то нежничает, и каждым движением как будто приручает. У меня все мышцы от ее прикосновений превращаются в теплую бесполезную субстанцию.

Может, нам вообще не следует разговаривать? Без слов у нас как-то лучше получается…

И она произносит, словно убаюкивает:

— Я знаю, что тебе неприятно говорить о себе, Руслан. Больно, наверное. Если не хочешь, можешь не рассказывать. Я просто хочу быть чуть ближе, поэтому спрашиваю.

Молчу, почти готовый сдаться. А Дания докидывает, особенно ласково ведя пальцами по моей шее:

— У тебя нежная кожа. Не ругайся, это не оскорбление… Просто не думала, что мой волчонок такой мягкий.

Губы растягивает шальная улыбка, а в груди тугие воронки закручиваются. Если бы были силы, проклинал бы себя за слабость и за то, как растаял просто оттого, что девочка меня погладила. Даже, блин, не ниже плеч. Нормально?

И я говорю:

— Если я расскажу о себе… тогда и ты должна будешь.

На мгновение руки Дани замирают. Я и сам чуть напрягаюсь, но уже в следующую секунду она продолжает меня нежить.

Потом говорит:

— Справедливо.

— Волчонок? – уточняю запоздало со смешком.

— Да, я… – По голосу слышу, что Чернышевская смущена. – Иногда так называю тебя в своей голове. Не обижайся.

— От тебя звучит даже мило.