Книга Пятая зона пульса, страница 149 – Юля Артеева

Сегодня я останавливаюсь ровно на том же месте, что и в прошлый раз.

Испытываю уже знакомый спазм, который превращает мое тело в неподатливый кусок дерева. Прикрыв глаза, вспоминаю дедушку Васю. Он сказал, что я буду жалеть. Не знаю, что насчет других его умозаключений, но именно в этом он точно был прав.

Поэтому я делаю колоссальное усилие и заставляю себя вдохнуть. Потом медленно выдохнуть. Тяжело сглатываю и открываю глаза.

А потом просто делаю шаг, а за ним еще несколько.

Подхожу к койке матери и сжимаю под маской свои дрожащие губы. Она вся в трубках. Аппарат ИВЛ, который дышит за нее, венозные катетеры, которые ведут к металлической стойке, увешанной системами, как новогодняя елка — игрушками. Какие-то дренажные системы, переплетение шлангов и проводов монитора. Сама мама неподвижна, а кожа кажется мне не то что бледной, даже серой, а в районе губ и вовсе синей.

У меня в горле как будто еж свернулся клубком. Мешает глотать вязкую слюну и давит иголками изнутри, причиняя боль.

Откашлявшись, я подхожу вплотную и говорю:

— Привет, мам.

Она, конечно, не регирует. Врач сказал, что это глубокая кома, называл какие-то цифры, какую-то шкалу, я попыталась запомнить, но в итоге так и не смогла.

Помедлив, я продолжаю:

— У нас все хорошо. Недавно приходила сотрудница опеки и проверяла квартиру. Кажется, осталась довольна. Она строгая, но вроде бы неплохая, и сказала, что все должно получиться. Никита останется со мной.

Замолчав, смотрю в ее лицо. Я всегда была больше папина дочка, но маму, конечно, тоже любила, особенно в детстве. И особенно тогда, когда она пила еще не так много. Или я в силу возраста этого не замечала. Последние годы все изменили, но мне тяжело видеть ее такой.

Возвожу глаза к потолку и пытаюсь сморгнуть слезы, которые наполняют глаза. Наверное, здесь многие плачут.

Прочищаю горло и говорю:

— Прости меня, мама. — После этого чувствую, как две горячие капли все-таки срываются вниз и скрываются под моей медицинской маской. — Я должна была поступить иначе. Даже если бы нас у тебя забрали… у тебя был бы шанс на другую жизнь. Просто на жизнь. Хотя, если честно, то я страшно зла на тебя. Я же просила… я тысячи раз просила тебя не пить…

Шмыгнув носом, замолкаю. Слезы все текут, а я испытываю вину еще и за эти недобрые слова. Не то надо говорить в реанимации, если хочешь, чтобы человек каким-то чудом тебя услышал и очнулся.

— Мам, я обещаю, что прощу тебя когда-то в своей душе за все. И что прощу себя за все, что сделала с нами. И буду заботиться о Никите за нас всех. А ты обещай… что попытаешься проснуться.

Мне хочется, чтобы сейчас, как в кино, у нее дрогнули веки. Или она пошевелила пальцами. Или… не знаю, чтобы произошло хоть что-то, что дало бы мне надежду. Но мама остается недвижима.

Меня разбирает нервная дрожь, и грудная клетка дергается на вдохе мелко, как будто трепыхается, словно едва живая птица.

Я в очередной раз откашливаюсь и наклоняюсь над матерью, чтобы добавить:

— Мы все равно всегда будем тебя любить. Я и Ник. И мы ждем тебя обратно. Любой.

Слова звучат фальшиво, и мне остается только надеяться на то, что она этого не чувствует. Врач сказал, что у нее, судя по всему, была алкогольная деменция, хотя сейчас говорить об этом уверенно нельзя. Говорил, что это осложняет выход из комы.