Книга Бывшая жена олигарха, страница 60 – Мира Линч

— Ты хочешь с ним встретиться? Поставить точку?

— Точка уже стоит, — ответила Лиза. — Мы её поставили, когда сели в самолёт до Лиссабона. Всё остальное — фантомные боли. Они пройдут.

Они прошли. Не сразу, но прошли.

Андрей подрос, пошёл в местную школу, выучил португальский быстрее родителей и теперь говорил на нём с акцентом кашкайшского рыбака — картавом, тягучем, смешном. Русский он тоже знал, но с ошибками: путал падежи, смешил Лизу фразами вроде «я пошёл кушать хлеб с море» и требовал, чтобы ему читали на ночь «Колобка» — единственную книгу, которую Лиза привезла из России. Она обещала купить ему «Винни-Пуха» на португальском, но всё как-то не было времени — кафе отнимало его почти всё. Вечером, когда последний гость уходил, а уборка заканчивалась, они втроём (и уже без Зевса, но с новой собакой — молодой золотистой ретривершей по кличке Аврора, которую Андрей выпросил на Рождество) садились на веранду, смотрели на звёзды и молчали. Потому что слова были не нужны.

— Мама, — спросил однажды Андрей, когда они сидели так, — а почему ты не носишь бриллианты? У всех мам в школе есть бриллианты. А у тебя нет.

Лиза посмотрела на свои руки — обветренные, с короткими ногтями, без колец, без браслетов, только дешёвые часы, которые она купила на рынке, потому что они были похожи на те, что носил её отец. Красивые? Нет. Настоящие? Да.

— Потому что, — ответила она, — бриллианты — это лёд, Андрей. А я хочу быть солнцем. Солнце не нуждается в бриллиантах. Оно само светит.

Андрей подумал, потом кивнул и побежал к Авроре, которая грызла его кроссовок. А Макс, который слышал этот разговор, подошёл к Лизе и прошептал:

— Ты для меня и солнце, и луна, и все бриллианты мира. Даже без орехового молока.

Она засмеялась, и смех её разлетелся по веранде, по апельсиновым деревьям, по всему этому маленькому раю, который они построили из ничего — из страха, из надежды, из упрямства и любви.

В ту ночь, когда они легли спать — окна были открыты, и океан шумел, убаюкивая, как в тот самый первый раз, когда Лиза услышала его вблизи и поняла, что хочет умереть под этот звук, потому что в нём было обещание вечности, — Лиза повернулась к Максу и сказала:

— Ты помнишь ту скамейку на Патриарших?

— Помню, — ответил он, не открывая глаз. — Зевс тогда нагадил под куст, и я делал вид, что это не я.

— Не про на это, — она легонько толкнула его в плечо. — Про то, что ты сказал: «Вы кажетесь голодной». Я тогда не поняла, что ты имеешь в виду. А теперь поняла.

— И что? — он открыл глаза, и в темноте они сверкнули по-кошачьи.

— Я была голодна по жизни, — сказала Лиза. — По любви. По себе настоящей. А ты накормил. Не хлебом единым. Собой. И этим вот… — она обвела рукой комнату, дом, ночь за окном, — всем.

Макс ничего не ответил. Он просто притянул её к себе и поцеловал — как тогда, на кухне в Петербурге, как в первый раз, — и Лизе показалось, что время остановилось. Что они всё те же — он в потёртой куртке, она в бежевом платье, и впереди у них целая жизнь, полная ошибок и побед, слёз и смеха, потерь и находок. Но самое главное — жизни, в которой есть место для двоих. И для маленького рыжего пса, который ждёт их где-то за радугой. И для ребёнка, который спит в соседней комнате и видит сны на двух языках. И для всего остального, что называется счастьем.