Книга Я преподам вам урок!, страница 26 – Tommy Glub

Может, и переживает.

Хотя, зная его, очень необычно видеть его таким.

Я сижу в кожаном кресле у окна и молчу. За стеклом дождь барабанит неровным ритмом. Смотрю на Машу — она вся горит, кожа блестит от испарины, щеки раскраснелись неестественным, лихорадочным румянцем. Губы пересохли, потрескались, на нижней — тонкая полоска засохшей крови. Простыня сбилась к талии, открывая голые ноги, одеяло наполовину сползло на пол. Она дышит тяжело, быстро, рвано — как загнанное животное, как после долгого бега. Грудная клетка вздымается неровно, иногда дыхание срывается на хрип.

— Если не станет лучше… Надо будет все же в больницу, — Ян хмурится, морщины на лбу становятся глубже. Вытирает ей виски влажной салфеткой — движения бережные, почти нежные. — Если не спадет — сгорит просто. Организм не выдержит.

Его голос звучит глухо, в нем слышится плохо скрываемая тревога.

— И что мы скажем? — встаю. Подхожу ближе. Запах болезни — кислый, тяжелый — бьет в нос. — “Здравствуйте, у нас тут студентка с температурой в нашей квартире”? — я криво усмехаюсь, хотя смешного ничего нет. — Думаешь, нам разрешат спокойно уйти? Начнут вопросы задавать. Кто мы ей? Почему она у нас?

Он сжимает губы в тонкую линию. Вероятно, у нее что-то болит.

Мы оба не можем лишний раз светиться. Слишком рискованно.

Мы слишком многое прячем — в прошлом, в настоящем, — чтобы позволить случайным врачам задать неправильный вопрос. Один неверный шаг — и все полетит к чертям.

Маша ворочается, простыня шуршит. Простонала что-то невнятное — звук вырывается из горла, похожий на стон раненого зверя. Брови сдвинулись к переносице, на лбу проступили капельки пота. Веки подрагивают, под ними бегают зрачки.

Я касаюсь ее запястья — кожа горячая, почти обжигает, пульс бешеный, неровный. Вена бьется под пальцами.

Ненавижу это ощущение — когда кто-то хрупкий, беззащитный, живой лежит рядом, и ты не можешь ни хрена сделать. Только смотреть и ждать. Бессилие душит, сжимает горло невидимой рукой.

— Подай градусник, — бурчу, голос звучит грубее, чем хотелось. Будто раздражен, но на самом деле просто хочу хоть что-то делать, не сидеть сложа руки.

Ян протягивает электронный термометр. Секунда, две — противный писк. Цифры на дисплее красные: 39,3.

— Твою мать, — Ян ругается тихо, но в голосе слышится настоящий страх.

Мы молча переглядываемся. Взгляд у него напряженный, зрачки расширены. В моем отражается то же самое — злость на собственное бессилие, тревога, которую не хочется признавать.

— Еще подождем, — говорю твердо, хотя внутри все сжимается.

— Она же вся горит! — Ян срывается. — Мозги сварятся!

— Ян, спокойно. — Я кладу руку ему на плечо, чувствую, как напряжены мышцы. — Ей нужен покой. Паника не поможет.

Он выдыхает — долго, со свистом, — садится обратно на край кровати. Матрас прогибается под его весом. Тишина повисает тяжелая, давящая. Только ее редкие стоны, от которых сердце сжимается.

Мне хочется пойти покурить — никотин помог бы успокоить нервы. Но не могу.

Не знаю, почему мы вообще с ней возимся, но… она вызывает очень странные чувства и это невозможно игнорировать.

Минут через двадцать все повторяется. Она дергается резко, всем телом, будто изнутри что-то рвется наружу, пытается вырваться. Простыня соскальзывает. И резко открывает глаза.