Книга Воин и Цветок, страница 61 – Яна Епринцева

Кажется, Дружинный двор забрал не только моего первенца, но и саму жизнь из этого дома. Здесь больше не звучит весёлый смех братьев, не слышно их звонких голосов, нет места проказам и затеям, что так любили мои сыновья. Ярополк тоже притих, загрустил, осунулся, а у меня нет слов, чтобы его утешить, я просто не нахожу их.

Всё своё время провожу с младшим сыном, отдавая ему ту часть материнской ласки, которую больше не могу отдать Радомиру.

Я не выпускаю младшего сына из рук, душу своими объятиями, как в детстве подолгу сижу возле его постели, смотрю на спящего Ярополка и вздрагиваю от каждого шороха. Мне кажется, что ворота Дружинного двора вот-вот распахнутся снова и заберут моего второго ребёнка.

И мой шустрый, неугомонный мальчик позволяет мне это. Его чуткое сердечко понимает, что он нужен мне. Сын держится рядом, помогая справляться с невыносимой болью.

На Яробора я больше не могу смотреть без содрогания. В моём взгляде нет былой благодарности или покорности — только выжигающая изнутри ненависть.

Для меня он больше не защитник. Он палач, который собственноручно отдал нашего сына в ад. Когда он заходит в комнату, я демонстративно отворачиваюсь и увожу Ярополка, не желая находиться рядом с тем, кто отнял у меня ребёнка.

Молчание между нами с каждым днём становится всё более невыносимым. И в один из вечеров Яробор решает его пресечь.

Уложив Ярополка, сижу у его постели, задумчиво глядя перед собой. Кто знал, чем обернётся дурацкая выходка, тогда шесть лет назад, когда я сбежала из дома в белом сарафане и кружевном халате, накинутом сверху. Я была глупой избалованной девчонкой, привыкшей к вниманию, комфорту, цветам от поклонников.

А сейчас? Смотрю на свои пальцы. Они не знают тяжёлой работы, но исколоты иголками для вышивания, подушечки затвердели под грубой нитью, что наматывается на веретено. Я забыла про маникюр и косметику, без которой когда-то боялась выйти из комнаты. Мои волосы отросли и стали гуще, чем были.

Теперь я не узнаю себя. Наверное, явись я сейчас домой, мать тоже не узнает и уж точно не сможет выгодно продать, да я и не позволю. Я сейчас совсем не та, что была раньше.

Тяжёлая рука мужа ложится мне на плечо. Я резко дёргаюсь в сторону, сбрасываю его ладонь и поднимаюсь, глядя на него в упор, не скрывая своей злости.

— Довольно, Леля, — тихо, но твёрдо говорит Яробор.

Убирает руку, но не отступает ни на шаг. В его глазах отражается усталость, но лицо остаётся спокойным.

— Твоя злость не вернёт его назад, — вполголоса говорит он.

— Думаешь, я не знаю? — цежу сквозь зубы и отворачиваюсь.

— Ему необходимо быть там. Радомир должен научиться приёмам ведения боя. Должен знать тактику, научиться терпеть боль. Оружие должно стать продолжением его собственной руки.

— Он ребёнок! — шиплю я, боясь разбудить младшего. — Ему пять лет, Яробор! Какая тактика? Какое оружие?

— Мир жесток и он не щадит слабых, — отрезает муж, и в его голосе проскальзывает несвойственная ему мягкость. Он делает шаг ближе и понижает голос до едва различимого шёпота: — Слушай меня внимательно, Леля. Радомир не просто будущий воин. Он мой старший сын. Он наследник нашего рода.

Я замираю, вглядываясь в суровое лицо. Он ведь знает… боги, он знает, но всё равно говорит “мой”.