Книга Воин и Цветок, страница 30 – Яна Епринцева

Дуб вздрагивает, осыпая меня дождём из резных, тёмных листьев, и прямо в пустоте, в самом нутре дерева, прорезается щель ослепительно-белого марева.

Оглядываюсь на девчонку. Ловлю испуганный взгляд, отмечают, как побледнело и без того белое личико, кажется, что ни кровинки в нём не осталось.

Давлю порыв подбежать, обнять, успокоить. Нельзя прерывать обряд. И трогать Лелю нельзя. Иначе…

Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли. Нужно думать о тропе, о духах, просить богов о милости, а не глазеть на девчонку!

Перевожу взгляд на исполинское дерево. В отворившуюся щель просочиться никак не возможно, в неё пройдёт лишь остриё меча, настолько она узкая. Боги отказывают в милости. Что же, попробую по-другому.

Стискиваю зубы и тяну нож из-за пояса. Лезвие, выкованное из булата, холодит кожу.

Духи вокруг затихают, чуя близость поживы. Им не нужны мои слова, им нужна осязаемая плата.

Резкое движение, и по ладони пробегает горячая полоса. Я прижимаю руку прямо к символу Стрибога, проступившему на коре. Родитель ветров и покровитель нашего племени, должен внять и ответить.

Кровь мгновенно впитывается в дерево, будто дуб изнывает от жажды. Знаки вспыхивают уже не багрянцем, а золотом.

Чувствую, как дерево вытягивает из меня силы: в глазах темнеет, а в ушах нарастает гул.

— Пейте, — хриплю я, чувствуя, как ноги слабеют. — Берите сколько требуется.

Корни под ногами приходят в движение, они извиваются, словно живые змеи, раздвигая пласты земли. Дуб большой не рокочет, он воет — этот звук исходит не от мощного ствола, а из самой бездны, протянувшейся между мирами.

Трещина, до этого едва заметная, с рёвом распахивается, обдавая меня ледяным холодом запретных земель. Раскат грома неистовой силы раздаётся над головой. Земля под ногами стонет и содрогается.

Замираю, вглядываюсь с мерцающую муть. Цепляюсь пальцами в шершавую кору, чтобы не упасть.

Портал ревёт, обдавая лицо жгучим холодом. Нет, это не мир Лели. Это нечто иное: чертоги духов.

Отступаю, не в силах отвести взгляд. В белом мареве проступают очертания человеческой фигуры.

Прямо в центре разрыва, там, где пространство должно было послушно распахнуться, вижу собственное отражение. Но оно не повторяет моих движений. Двойник по ту сторону стоит среди пепла и почерневших скелетов тех самых дубов, что сейчас шумят вокруг заповедной поляны.

Вихрь затягивает в себя опавшие листья, и они, пролетая сквозь полупрозрачную завесу, мгновенно вспыхивают серым пламенем и рассыпаются в прах. По коре великого дуба, прямо поверх знаков, ползёт чёрное пламя.

В голове появляется голос. Он звучит громче водопада и одновременно с этим — тоньше комариного писка. Он не произносит слов, а каким-то неведомым образом вкладывает в мою голову знание. А я внемлю и содрогаюсь, объятый неведом ранее трепетом.

Громовые раскаты над поляной не в силах заглушить этот древний глас, идущий ниоткуда и отовсюду одновременно.

Моя ладонь вспыхивает огнём и горит, доставляя немыслимую боль, но я принимаю её как должное. Время останавливается, а быть может, напротив, ускоряет свой бег. Кажется, день сменяется ночью, я не могу разобрать.

Смотрю на своего двойника и вижу золотые символы и знаки, проступающие на его теле: на лице, на шее, на плечах. И в тот же миг моя кожа начинает гореть. Лицо, шея, плечи. Я знаю, что это — знаки жреца. Отметки богов, что видны лишь избранным, а от остальных скрыты.