Книга Пышка для спасателя, страница 20 – Юлия Обручева

Егор слабо, почти незаметно улыбается краешком разбитых губ, закрывает глаза и проваливается в целительный сон. А я остаюсь сидеть рядом, чувствуя, как его тепло перетекает ко мне, и понимаю, что эта ночь изменила нас обоих навсегда.

Глава 12

Следующие две недели сливаются для меня в один бесконечный, пульсирующий калейдоскоп, раскрашенный запахом йода, звуком шагов по линолеуму и его взглядами.

Егора переводят из реанимации в отдельную палату в травматологии.

Кризис миновал.

Желто-багровые гематомы на его лице постепенно цветут зеленью, швы на виске затягиваются, а переломанные ребра заставляют его глухо рычать при каждом неловком движении.

Он слаб, он прикован к постели сложной системой вытяжения для сломанной руки, но в нем с каждым днем просыпается та самая мужская энергия, которая сводила меня с ума.

Только теперь эта энергия направлена не против меня.

Егор становится невыносимым пациентом для всех, кроме меня.

Когда дежурит другая смена, он рычит на медсестер, отказывается пить таблетки и требует позвать «Букачеву».

Я вхожу в его палату с подносом медикаментов, и мое сердце каждый раз сбивается с ритма.

— Наконец-то, — выдыхает он, и его лицо мгновенно светлеет.

Голубые глаза теплеют, в них появляется то самое выражение, от которого у меня подкашиваются ноги.

— Я думал, эти садистки с третьего поста меня замучают.

— Не прибедняйтесь, Егор Дмитриевич, — я стараюсь говорить строгим профессиональным тоном, но мои губы сами собой растягиваются в улыбке. — Девочки жалуются, что вы их не слушаетесь.

— Только потому, что они не ты, — парирует он, внимательно следя за каждым моим движением.

Наши отношения превращаются в странный, завораживающий танец.

Мы не говорим о том, что произошло в реанимации. Но каждое наше прикосновение искрит.

Я помогаю ему мыть голову прямо в постели, установив специальный надувной тазик.

Мои пальцы вспенивают шампунь в его густых, жестких волосах, массируют кожу головы.

Он прикрывает глаза и издает низкий, горловой стон удовольствия, от которого у меня по спине бежит горячая дрожь.

А когда я наклоняюсь, чтобы смыть пену теплой водой из кувшина, он вдруг поднимает здоровую руку и осторожно, почти невесомо, касается моего бедра.

Просто кладет ладонь поверх плотной ткани хирургического костюма.

Это не пошлый жест. Это жест собственника. Жест человека, который якорем цепляется за свою гавань.

Я замираю, боясь спугнуть этот момент, и краем глаза вижу, как он смотрит на мои полные бедра, на талию, на лицо — и в его глазах нет ни капли прежней насмешки.

Только обжигающий, голодный мужской интерес.

Впервые в жизни под взглядом красивого мужчины я чувствую себя не неуклюжей пышкой, а прекрасной и желанной женщиной.

В отделении, конечно же, все замечают. Больничное сарафанное радио работает быстрее интернета.

В ординаторской девочки добродушно шушукаются.

— Марин, ну ты даешь! — толкает меня в бок операционная сестра Света, наливая кофе. — Спасатель твой только что не воет, когда у тебя выходной. Смотрит на тебя так, словно ты из золота отлита.

А суровая старшая медсестра Анна Марковна, которая обычно гоняет нас в хвост и в гриву, вчера вечером подошла, поправила мне воротничок и негромко сказала:

— Ты, Букачева, девочка умная. И душа у тебя золотая. Держись за него. Мужик правильный оказался, хоть и дурной был поначалу. Смерть-то, она быстро шелуху сбивает. Светиться ты начала, Мариночка. Тебе идет.