Книга Когда мотылек полюбил пчелу, страница 108 – Пеппер Винтерс

Пальцы Солина сжали мои, словно обещая: он не отпустит меня. А потом он начал мычать.

Первобытно, на одной ноте – звук этот тут же проник в мои жилы и загудел в костях. Я задрожала, когда мычание перешло в слова. Слова, которые я узнала. Язык, который показался вдруг таким незнакомым, хотя я говорила на нем так хорошо.

Солин монотонно пел на пламенийском голосом низким и отдающимся эхом.

— Пламя, пламя, пламя, мы идем к тебе по своей воле. Во имя твоего света, тепла и милости мы пришли к тебе, чтобы увидеть по крови. Проведи, покажи, научи, и мы выслушаем все, что скажешь о судьбе. Защити, закрой, заслони – до рассвета мы принадлежим тебе.

Его голос растворялся в плотном от дыма воздухе.

Пальцы снова сжали мои, заставляя повторить сказанное.

Я прокашлялась и прошептала:

— Пламя, пламя, пламя, мы идем к тебе по своей воле. Во имя твоего света, тепла и милости мы пришли к тебе, чтобы увидеть по крови. Проведи, покажи, научи, и мы выслушаем все, что скажешь о судьбе. Защити, закрой, заслони – до рассвета мы принадлежим тебе.

Огонь разгорелся жарче, нагрев воздух, заискрившись от нетерпения. Капли дождя изредка падали в костер с резким шипением.

— Ешь, – прошептал Солин.

Огонь заревел.

Кожу закололо.

Я закрыла глаза, и все остальные чувства обострились. Я ощущала, как легонько двигается рядом со мной Солин: как поднимает руку, как ест свою порцию ядовитого корня. Как жует, и дыхание его прерывается. Как булькает в его животе, когда глотает.

— Ешь! – прорычал он.

Я подпрыгнула и поднесла корень ко рту.

На вкус он был как смерть – я скривила нос. Яд вгрызся в мой язык, и тот онемел. Горло сжало, когда я проглотила обжигающий, соленый вкус. Зубы разжевывали упругий корень дольше, чем обычно, растирали волокна… а потом я наконец сделала последний глоток.

Дышать стало сложнее.

Легкие словно отделили от воздуха.

Лицо онемело: смертельный яд проник в живот и начал расползаться по всему организму.

Голову закружило от боли. Солин продолжал мычать.

Другим кулаком он бил себя в грудь – в такт ударам моего замедляющегося сердца. Удары и мычание словно бы стали живыми, поселились у меня в ушах, гремели в черепе.

Кровь закипела. Кости расплавились.

Дух мой будто бы заскреб когтями по плоти, которая стала ему тюрьмой, и я вздрогнула, когда мир вдруг закружился и смазался. По разуму заметались фрагменты воспоминаний, такие яркие, такие богатые историей.

Сквозь тонкую завесь проникли звезды.

По небу неслись галактики, оставляя за собой пыль и лунный свет. Росла и загнивала трава.

Поднимались горы, скрипели, появляясь, ущелья. Земля дрожала и разрывалась.

Животные с крыльями, слепленными из ночи, и с чешуей, твердой как камень. Животные, дышавшие ветром, и с хвостами, сделанными из морей. Существа, которые дышали огнем, выбрались из грязных, мутных озер.

Все это смешалось в одно.

В воронку до и после, в вихрь настоящего и прошлого, правды и вымысла. И меня тоже втянуло внутрь.

Пламя приблизилось ко мне и опалило меня.

Я закричала, когда его дымящаяся, иссушающая мощь проникла в горло, остановила сердце и вытащила из тела ту часть меня, которая не была смертной.

Я полетела вверх, вверх, вверх, в разъяренный жар. Пальцы Солина чуть разжались.

И вместе наши брошенные, бездыханные тела откинулись на меха.