Книга Сладких снов, мой пекарь, страница 29 – Велена Князь

Пар поднимается над носиком чайника, и в воздухе пахнет травами и мёдом. — Это моя горничная принесла чай? — удивляюсь я. — Нет, — Марк качает головой. — Это я принёс. — Спасибо, — медленно и аккуратно опускаюсь в кресло, прижимая грелку к животу. — Очень мило с твоей стороны. Марк садится напротив и с улыбкой на меня смотрит. — Недавно я узнал, что у графини Йоханны тоже бывают такие дни — когда очень больно, — говорит он смущённо. — Она всегда заказывает травяной настой. Я подумал, может, и тебе поможет? Смотрю на пар, поднимающийся над чайником. В голове столько мыслей, что я не могу их разобрать. Он помнит, как я мучаюсь каждый месяц, хотя я никогда ему об этом не говорила напрямую. Кто же ещё сам пришёл, чтобы помочь, хотя мог бы просто прислать записку или передать чай через Беллу. Это так трогательно, так неожиданно и так по-человечески, что у меня щиплет в уголках глаз. — Можешь не пить, если не хочешь, — быстро добавляет он, заметив, что я молчу слишком долго. — Нет, я хочу, — говорю я, открывая глаза. — Я хочу попробовать. Он встаёт, подходит к подносу, наливает чай в чашку — аккуратно, не спеша, чтобы не пролить ни капли, — и молча наливает ещё одну. — Что ты делаешь? — удивляюсь я, когда он берёт вторую чашку. — Доказываю, что не отравлено, — он поднимает чашку, делает маленький глоток, морщится и смотрит на меня с лёгкой, чуть виноватой усмешкой. — Можешь не стараться, — говорю я, принимая от него чашку. — Я и без того знаю, что ты не собираешься меня травить. — Я бы на твоём месте не был так уверен, — пожимает он плечами. — Я мог измениться за пять лет. — В тебе многое изменилось, не поспоришь, — соглашаюсь я. — И во мне тоже. — Но некоторые вещи остаются неизменными. Например, привычка прятаться ото всех в конце каждого месяца. Он говорит это с такой теплотой, что я чувствую себя почти виноватой за своё вечно плохое настроение в такие дни. — Думаю, всем лучше, когда я молчу, — вздыхаю я, делая глоток. Чай горький, травянистый, с привкусом чего-то мятного и одновременно терпкого. — Надеюсь, с годами я стала лучше контролировать свой язык. Но когда мне больно, я забываю, что не стоит говорить всё, что приходит в голову. В животе пробегает очередная судорога — будто тело решило напомнить о себе. — Ах... — вырывается у меня, и я закусываю губу, чтобы не застонать громче. — Надеюсь, этот травяной настой или убьёт меня, или всё же сработает.

— Ну, я пока не упал замертво, — говорит Марк со смехом. — Уже хорошо, — говорю я и делаю глоток. Вкус — на любителя. Сразу признаюсь — не мой любимый. Но пить можно. И если поможет от боли… я готова терпеть что угодно. Тепло разливается по желудку, спускается ниже, к тому самому месту, где живёт боль, и мне становится чуть легче. Или кажется, что становится легче. Честно говоря, я уже не понимаю, помогает ли чай или просто приятно сидеть в кресле с тёплой чашкой в руках и знать, что рядом есть кто-то, кому не всё равно. — Я тебе принёс ещё кое-что, — Марк ставит свою чашку на поднос и наклоняется к чему-то, стоящему на полу — я только сейчас замечаю небольшую крафтовую коробку, перевязанную бечёвкой. — Трюфели. Я приготовил их, когда Марьяна сказала, что ты не сможешь прийти на дегустацию перед банкетом. — Ты приготовил их специально для меня? — переспрашиваю я. — Да, — он кивает так просто, будто это само собой разумеющееся. — Помню, как нам было лет четырнадцать — ты съела целую коробку конфет, запершись в своей комнате на весь день, а потом тебя тошнило. Тогда я думал, это навсегда отобьёт у тебя желание есть конфеты. — Да, было дело, — с улыбкой откидываюсь на спинку кресла. — Наверное, должно было отбить, но нет. Я слишком люблю сладкое. Говорю это и думаю о другом. Как же хорошо, что он помнит такие глупые, маленькие вещи. Он знает меня лучше, чем кто-либо, — лучше матери, лучше отца, лучше сестёр и братьев. Это пугает и радует одновременно. — Думаю, эти конфеты тебе понравятся больше, — говорит Марк, протягивая коробку. — Рецепт я узнал в Галлии от одного кондитера. Он уверял, что выучил его у повара, который их придумал. — Ты ему не поверил? — улыбаюсь и беру коробку в руки. — Я не думаю, что он соврал, — он тоже улыбается. — Хотя люди часто говорят, что учились у знаменитостей, так что не поймёшь, где правда. — Справедливо. — Главное, что рецепт хороший. Как только он мне его рассказал, я сразу понял — тебе понравится. Потому что в них есть фундук. Мои глаза расширяются. — Я обожаю фундук! — Я знаю. В его взгляде столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. Я смотрю в его глаза — карие, с золотистыми крапинками, которые становятся видны только при свете свечей, — и не могу отвести взгляд. — Спасибо, — шепчу я. — Я бы отправил тебе немного с письмом, — продолжает он с лёгкой грустью в голосе. — Но не знал, как шоколад перенесёт дорогу. Думал, растает по дороге, превратится в бесформенную массу, и ты получишь коричневый комок вместо трюфелей. Решил подождать, пока смогу сделать их сам, здесь. Тогда я думал, что вернусь через несколько месяцев. — Но наконец ты здесь, — отвечаю я. Но мы оба знаем — ненадолго. И мне будет больно смотреть, как он уезжает. Наверное, даже больнее, чем в прошлый раз. Чтобы отвлечься, я беру шоколадный трюфель из коробки и откусываю кусочек. Шоколад тает на языке — сладковато-горький, с нотками карамели и ореха, а следом раскрывается что-то более нежное, кремовое, с солоноватым послевкусием, которое заставляет меня закрыть глаза. — Очень вкусно, — говорю я, открывая глаза. — Серьёзно.