Книга Ваше величество, прошу, не убивайте меня снова. Том 1, страница 234 – eclair

Я резко встала на ноги, лишь в последний момент пригнувшись, чтобы не удариться о низкий потолок темницы. Хватит! Я не хочу снова видеть, как погибают близкие люди. Не хочу умирать сама!

Второй раз я этого просто не вынесу.

— Руперт! – хрипло прошептала я в темноту. – Руперт! Пожалуйста!

О, пожалуйста.

— Руперт! Спаси меня!

Спаси меня. Спаси, спаси, спаси меня, вытащи из этого затянувшегося кошмара. Не будь ко мне жесток… по крайней мере, не снова!

— Руперт! – Я стиснула кулаки, не замечая, как ногти впиваются в ладони. – Ты ведь говорил, что я твоя!

Он ведь звал меня своей, разве нет? Я надеялась, что это короткое слово что-то значит для него. Ведь у принца никогда не было ничего по-настоящему своего, вот почему он так исступленно берег то, что попадало в его руки. Руперт обращался бережно и нежно со всем, что ему принадлежало, и, глядя на это обращение, трудно было поверить, в какое чудовище он превратится. В конце концов он сберег рядом с собой только Тори… Да и то ненадолго.

Да, Руперт в конечном счете остался один, и теперь я твердо знала, что он этого не хотел. Сам Руперт, вероятно, спорил бы с этим до хрипоты, но я видела, что он жаждал человеческого внимания, присутствия близких в своей жизни. Это была его единственная слабость, о которой мне удалось узнать, и я уцепилась за нее отчаянно, как утопающий за соломинку. Я была такой жалкой, такой бесполезной, что мне все равно не удалось бы отыскать никаких иных его уязвимостей, сколько бы жизней ни дали неведомые боги!

Вот только примет ли он меня?

Я подумала, что, даже встреть он меня с распростертыми объятиями, я вряд ли смогла бы испытать настоящую, незамутненную радость, потому что чувство вины оказалось бы сильнее. Втираться в доверие к тому ребенку, каким он был совсем недавно, пользоваться единственной слабостью того, кто по сей день просыпается от жутких кошмаров… Как бы я ни старалась, невозможно было сбросить прошлое Руперта со счетов – как невозможно забыть о том, каким остекленевшим взглядом он смотрел на голые ноги своей мертвой матери.

В мою темницу снаружи не проникало ни звука, поэтому я не могла сказать, была ли тетушка рядом с тайником или уже ушла. Я снова села на пол, обняв колени, и постаралась успокоиться и не двигаться. Однако дышать становилось все сложнее: невидимые в темноте стены этой стальной коробки, казалось, давили на меня со всех сторон, напоминая о тюремной камере.

Тюрьмой, в которой прошли последние дни моей жизни, был не замок Сен-Орлеан, куда обычно отправляли осужденных аристократов, а худшая из дворцовых тюрем, печально известная тем, что в ней содержались самые мерзкие преступники. Впрочем, в то время я уже была слишком поглощена своим горем для того, чтобы обращать внимание на место собственного заточения. Несмотря на то что мне не давали пить, я не переставала плакать все время, что находилась в тюрьме. Я плакала, плакала и плакала, пока мои силы не иссякли окончательно вместе со слезами и волей к жизни, а потом наступила смерть. И вот теперь вокруг снова темно – хоть глаз выколи, – и я будто опять оказалась в темнице перед казнью, терзаемая чувством вины перед всеми, кого пережила.

Я просила Руперта спасти себя – но, с другой стороны, как бы он меня спас? Пришел бы в особняк Вентибальда посреди ночи, взобрался по стене эрцгерцогского сада?.. Впрочем, мои просьбы о спасении не поддавались никакой логике. Я просила у Руперта помощи, словно ребенок, который цепляется за штанину отца и ноет, требуя конфету, – бессмысленно, отчаянно и слепо.