Книга (не) Ангелочек для Альфы, страница 19 – Яра Бах

Свечи догорели. Все до одной. Они оставили после себя восковые круги на полу — ровные, замкнутые, похожие на кольца на воде, в которую бросили камень. Женщины ушли. Только старый лекарь и тишина.

Я опустила ноги на пол. Доски были ледяными — холод пробился сквозь ступни, поднялся по голеням, но я не вздрогнула. Внутри меня уже поселился другой холод. Тот, что не согреешь ни огнём, ни чьими-то руками.

Пустота.

Она не была ни болью, ни онемением. Она была отсутствием всего. Будто из меня вынули сердце, а взамен ничего не положили. Я дышала, смотрела, двигалась — но это делал не я. Это делала оболочка, а настоящая Мила застряла где-то между мирами и не могла найти дорогу назад.

— Ты бы отдохнула… — начал Олф, поднимая голову, но я уже встала.

Не обернулась. Не ответила. Пошла к двери.

Босиком по ледяному полу. Сорочка развевалась за мной — полупрозрачная, почти невесомая. В коридоре стражник проводил меня взглядом. Его глаза скользнули по моему телу, по символам, по тонкой ткани, но он не сказал ни слова. Не остановил.

Почему-то меня это не удивило. И не задело.

Я спустилась на первый этаж. Запах утра — сырость, холодная зола в печах, вчерашний хлеб. Зоя мыла посуду на кухне, увидела меня — и замерла с тряпкой в руке. Её губы шевельнулись, но звука не вышло.

Я прошла мимо.

Дверь подвала была заперта. Тяжёлая, обитая железом, с засовом толщиной в руку. Ключи висели на ржавом гвозде рядом — никто не прятал их, никто не охранял. В эти дни до женщин в подвале никому не было дела.

Я сняла связку. Отперла замок. Лязг показался оглушительным в утренней тишине, но никто не отреагировал

Ступени вниз — каменные, скользкие от сырости. Я спускалась медленно, держась за стену. В подвале пахло затхлостью, немытыми телами и тем особым запахом отчаяния, который не выветривается ничем.

Женщины спали. Вера — на своём тюфяке, свернувшись клубком, как ребёнок. Алиса — уткнувшись лицом в подушку. Тома — раскинув руки, будто падая.

Ведро с водой стояло у входа — почти пустое, с мутной жижей на дне. Полотенца грязной кучей валялись в углу. Пустая миска из-под еды — ни крошки.

Они не приходили. Никто не приходил к ним все эти дни. Никто не вспомнил.

Я развернулась и вышла.

На кухне набрала чистых полотенец — стопкой, ровно. Питьевой воды в кувшин. И теплой воды для умывания в ведро. Хлеб, сыр, вчерашнюю кашу — всё, что нашла. Сложила в корзину. Зоя молча смотрела с порога, но не проронила ни слова.

Я отнесла всё в подвал. Поставила у стены. Поправила одеяло на Вере — она даже не проснулась.

Я посмотрела на неё. На её осунувшееся лицо, на седину в волосах, которой не было неделю назад, на руки — красивые когда-то, а теперь грязные, с обломанными ногтями.

И снова ничего не почувствовала.

Ни жалости. Ни гнева. Ни сострадания.

Только пустоту.

Я закрыла подвал. Повесила ключи на место. И пошла дальше.

Лес встретил меня тишиной.

Земля под босыми ногами была холодной, мокрой от ночной росы. Сосновые иглы впивались в ступни, мелкие камешки царапали кожу, но я шла, не чувствуя боли. Ветки хлестали по лицу, рвали тонкую сорочку — я не уворачивалась.

Мне было всё равно.

Я шла долго. Пока деревья не сомкнулись за мной плотной стеной, пока дом не исчез из виду, пока не осталось только небо, сосны и я.