Книга Марго-королева любви, страница 57 – Алексей Фирсов

Жиль замер, увидев мою улыбку. Он подошел, снова сел на край кровати и осторожно коснулся моей щеки.

— Вот видите, мадам, — тихо сказал он. — Даже в самые темные времена есть место для комедии.

Я опустила глаза , где в ложбинке между грудей блестела золотая ладанка. Мой ангел был мертв, но я — жива. И, возможно, Жиль де Сувр был прав. Этот смехотворный мир не заслуживал моих бесконечных слез. Он заслуживал лишь моей холодной, расчетливой игры.

— Вы забавный любовник, Жиль, — произнесла я, притягивая маркиза к себе. — Оставайтесь. Вы нужны мне... чтобы напоминать, как жалко выглядят короли, когда теряют свою корону.

Глава 27. Шут, о котором промолчат мои мемуары

Я сижу у распахнутого окна в своем парижском дворце. Свеча бросает неровные тени на исписанные листы пергамента. Я диктую Историю. Я препарирую свое прошлое, вытаскивая на свет Божий каждую ложь, каждое предательство моих братьев и моей матери. Мое перо методично вычерчивает имена тех, кто танцевал в кровавом балете эпохи Валуа.

Я дошла до того момента, когда на трон Франции взошел Генрих III, вернувшийся из своего унизительного польского побега. Двор мгновенно преобразился. Он наполнился запахом тяжелых мускусных духов, звоном серег в мужских ушах и истеричным смехом королевских миньонов. Но среди этой напудренной, изнеженной своры на небосклоне Лувра взошла совершенно иная звезда.

Мое перо замирает над бумагой. Чернильная капля срывается с кончика и падает на пергамент, расплываясь черной кляксой.

Я пишу имя: Жан-Антуан д’Анжлер.

Двор знал его под другим коротким, хлестким прозвищем — Шико.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. В моей памяти мгновенно всплывает этот долговязый, жилистый силуэт. Шико. Официальный «королевский шут». Но Господи, как же смешно было называть этого человека дураком!

В отличие от традиционных паяцев, он никогда не носил дурацкого колпака с ослиными ушами и не звенел бубенцами. Он носил дворянский колет, чин лейтенанта и тяжелую шпагу, которой владел с убийственным, пугающим изяществом. Шико был гасконцем — земляком моего немытого мужа, Наваррского. И в нем текла та же дерзкая, горячая, не признающая авторитетов кровь.

В то время как другие придворные гнули спины перед Генрихом III, ловя каждое его слово, Шико разваливался в кресле короля, ел из его тарелки и называл помазанника Божьего «мой сынок» или «мой милый Генрих». Он был единственным человеком во всей Франции, кому дозволялось говорить монарху любую, самую горькую и жестокую правду.

— Сир, вы окружили себя накрашенными павлинами, а страной правят Гизы, пока вы играете в бильбоке, — мог лениво бросить Шико, ковыряя в зубах кинжалом.

И Генрих не отправлял его на плаху. Король, который за косой взгляд мог приказать своим гвардейцам перерезать человеку горло, безгранично доверял этому дерзкому гасконцу.

Я наблюдала за Шико из тени своих покоев. Я видела то, чего не замечали глупые миньоны. Острый ум этого «шута» был опаснее любого яда моей матери. Под маской ленивой насмешки скрывался блестящий политический советник, шпион и безжалостный аналитик. Он читал людей как открытые книги. Я помню его взгляд — цепкий, пронзительный, от которого невозможно было скрыться даже за самым толстым слоем пудры «Ледяной королевы».