Книга Марго-королева любви, страница 32 – Алексей Фирсов

Я взяла батистовую рубашку и начала промокать его грудь. Его кожа под слоем пота и крови была горячей, гладкой, с красивым рельефом мышц. Даже сейчас, находясь на краю гибели, он был дьявольски красив. Эта красота породила во мне странное, противоречивое чувство. Я промывала его раны, касаясь его груди, его живота, и мои пальцы скользили по влажной коже. В этом было что-то порочное. Я спасала его жизнь, но одновременно изучала его тело, словно присваивая его себе.

Он был моим трофеем. Единственным человеком в Лувре, которого я отвоевала у Смерти в эту ночь.

Мы с Жилонной туго перетянули ему плечо и бок полосами, разорванными из моих лучших шелковых простыней. Кровотечение замедлилось, хотя он оставался пугающе бледным.

Я приказала камеристке принести мне другую сорочку и таз с теплой водой. Я стояла посреди разгромленной спальни и смывала с себя его кровь. Губка скользила по моей груди, по животу, по внутренней стороне бедер. Вода в тазу быстро стала темно-розовой, пахнущей железом и мужским потом. Я мылась, а за окном продолжали кричать люди. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа все еще гудел, сводя с ума.

Где сейчас мой муж? Жив ли он? Или его тоже зарубили где-то в коридорах? Странно, но мне было все равно. Мой мир сузился до размеров этой комнаты, где на моей кровати, вдыхая запах моих духов, лежал спасенный мной мужчина.

Я оделась, накинув поверх чистой сорочки тяжелый утренний капот, и села в кресло рядом с кроватью. Гастон де Леран дышал неровно, его грудь вздымалась под шелковыми бинтами. Я смотрела на его спокойное, бледное лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на впалые щеки.

Он не был моей первой любовью. Вряд ли он вообще станет моим любовником — если выживет. Но в ту ночь, когда Париж захлебывался в крови гугенотов, а Сена окрасилась в багровый цвет, этот израненный юноша стал для меня символом моего собственного воскрешения. Екатерина Медичи хотела сделать меня соучастницей резни. А я стала спасительницей.

Я потянулась и нежно убрала прилипшую ко лбу прядь его волос. Мои пальцы, еще недавно дрожавшие от страха, теперь были твердыми. Королева Марго родилась в пыльной шпалерной, но боевое крещение она приняла здесь, на этой залитой кровью постели. И теперь я была готова к войне. Ко всем войнам, которые приготовил для меня этот жестокий мир.

Глава 14. Утро мертвецов

Утро наступило неохотно. Солнце взошло над Парижем, как воспаленный, налитый густой кровью глаз. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа наконец умолк, сорвав свою медную глотку, но тишина не принесла облегчения. На смену колокольному гулу пришел другой, не менее страшный звук — монотонное, деловитое жужжание тысяч жирных мясных мух, слетевшихся со всех окрестностей на невиданный пир.

Я сидела в кресле, прислушиваясь к хриплому дыханию Гастона де Лерана, спавшего под воздействием макового отвара, который Жилонна чудом отыскала в моей аптечке. Мое тело онемело. Всю ночь я слушала крики убиваемых, звон оружия и предсмертные хрипы, доносившиеся из-за запертых дверей. Но сейчас, когда рассветный свет окрасил стены спальни в пепельно-серый цвет, я поняла, что сидеть сдесь больше нельзя.

Я должна была узнать, жив ли мой муж.

Не из любви. Господь свидетель, любви к этому неотесанному беарнцу во мне не было ни на грош. Но он был моей единственной защитой от полного поглощения матерью. Если Генрих Наваррский мертв, я снова становлюсь вдовой, никчемной пешкой, которую Екатерина Медичи в очередной раз продаст кому-нибудь за политические выгоды. Моя сделка с дьяволом должна была иметь смысл.