Книга Самая милая пара, страница 125 – Мэри Кубика

Чувствую себя выпотрошенной, будто кто-то разорвал меня и выдрал внутренности. Полиция не оставляет в покое, хотя все представляется довольно очевидным. Это сделала Лили. Она отрицает, но это она. Она призналась в связи с Джейком и в ссоре с ним именно в том месте, где его потом нашли мертвым, но клянется, что не стреляла. Даже попросила полицию провести проверку на детекторе лжи, хотя эти тесты часто ошибаются и их результаты редко принимаются в суде. Даже если бы проверка показала, что она не стреляла, я бы не поверила.

Арестовали ее по обвинению в убийстве. Она просидела в тюрьме двое суток до слушания по залогу, и я надеялась, что ее не выпустят. Залог установили в миллион долларов. Полиция, как я слышала, получила ордер и провела обыск в их с Кристианом доме. Все перевернули вверх дном, но оружия не нашли. Тоже ничего удивительного, ведь у Лили было предостаточно времени после смерти Джейка, чтобы избавиться от пистолета. Пистолет где-то есть, и только Лили и Кристиан знают где.

Но даже без оружия улики против Лили веские и убедительные. Джим Брэди видел ее в заповеднике. Согласно отчету судмедэксперта, на теле Джейка были ее биологические следы – кровь, слюна, частички кожи, волосы.

Почти каждую ночь я представляю, как сломаю ей жизнь.

Я погрузилась в какую-то тьму, где ничто не приносит радости. Я постоянно устаю и хочу только одного: спать. Чаще всего мама не возражает, но иногда врывается в мою сумрачную комнату-пещеру, раздвигает шторы, а я щурюсь, отворачиваюсь и веду себя как вампир, который не переносит свет.

Никто не запрещает мне вернуться к себе домой. Полиция произвела там все следственные действия, и теперь он полностью мой. Вот только я не хочу быть там, зная, что Джейк больше никогда не переступит его порог, зная, чем Лили и Джейк занимались в моем доме.

— Ты могла бы продать дом, – предложила однажды мама. Она сидела рядом со мной на кровати и кормила меня супом с ложечки, потому что иначе я бы есть не стала. – Или мы могли бы продать оба дома, твой и мой, и переехать куда-нибудь вместе.

Идея пришлась мне по душе. Мы даже помечтали о местах, куда могли бы уехать. В конце концов теперь, когда Джейка нет, здесь нас ничего не держит. Мама – единственная, кто любит меня. И кроме нее, у меня никого нет.

— Каковы бы ни были обстоятельства, – сказала она как-то вечером, сидя рядом на кровати, – в этом есть своя прелесть. Как в старые времена.

Я с ней согласна. Действительно, с учетом обстоятельства – факта смерти мужа – все и впрямь как в старые времена.

В один из дней я сижу на маминой софе в гостиной и смотрю на мир сквозь тюлевые занавески. Она вытащила меня из спальни под предлогом, что хочет постирать постельное белье, но, думаю, это была просто уловка, чтобы заставить меня встать. Уловка сработала. За те несколько часов, что я провела вне спальни, мое самочувствие заметно улучшилось. Впервые за долгое время я приняла душ и надела чистую одежду.

Смотрю в окно и вижу почтовый грузовичок.

Кричу маме, что возьму почту, и выхожу, почувствовав вдруг, что соскучилась по движению и свежему воздуху. Прикрываю за собой дверь. Солнце слепит глаза. Оно такое яркое после многих дней моего добровольного заточения.

Иду к почтовому ящику, посматривая по сторонам. Район застраивался в семидесятые. Дома здесь небольшие, в основном одноэтажные, как у мамы. Площадь ее дома, из желтого кирпича с коричневым бордюром, чуть больше ста квадратных метров. Его внешний вид за сорок лет почти не изменился. Деревья здесь высокие, но их немного. По-видимому, перед застройкой участок расчистили.