Книга Плохая война, страница 141 – Борис Конофальский

Солдат же подошел и после короткого поклона стал говорить негромко что-то ему на ухо, а после достал и бумагу, протянул ее господину и отошел на шаг от кресла. Когда кавалер дочитал бумагу, ни от благодушия, ни от хмеля и следа не осталось на его лице. Стало оно обычным его лицом – суровым, каменным.

— Ступай к ротмистру Брюнхвальду, – велел кавалер, указав на того солдату рукой, – скажи, чтобы собирался.

Солдат кивнул и направился по залу к ротмистру. Сам же Волков снова поднял кубок и отпил вина.

Когда ротмистр выслушал солдата, он поглядел на кавалера, взял полотенце, вытер рот и руки и, извиняясь и кланяясь соседям, стал вылезать из-за стола. А солдат уже сообщал что-то ротмистру Рене. Тот тоже перестал есть, принялся озабоченно переговариваться с матерью невесты, вид у которой сразу стал испуганный. Стихла музыка, а за ней и людской гомон. Гости смотрели, как один за другим поднимаются из-за столов офицеры фон Эшбахта. И уже появились в глазах гостей непонимание и удивление. Все стали спрашивать друг у друга, что происходит, смотрели на центральный стол – там кавалер перегнулся через подлокотник кресла и что-то говорил госпоже фон Эшбахт, а та слушала его с лицом белым и перепуганным.

И тут первый раз в зале прозвучало слово «война». И полетело эхом по залу: война? война? Теперь уже и епископ, и бургомистр выглядывали со своих мест, смотрели на кавалера вопросительно, желая знать, что произошло. Понимая это, кавалер похлопал по руке свою жену, которая вдруг горько зарыдала, а потом встал и произнес, чтобы все желающие услыхали:

— Господа, граф фон Мален и графиня фон Мален после обеда сегодня занемогли. Графиня плоха, а граф лишился чувств и в себя не приходит. Да смилуется над ними Господь. – Он перекрестился, и за ним стали креститься все остальные, кто был в зале, включая слуг. – Так как моя сестра любимая и тесть мой больны, я спешу откланяться, вас же прошу продолжить пир.

Он помог жене встать, тут же вставали и бургомистр, и епископ, и изрядно пьяный Дитмар Кёршнер. Все шли к Волкову с вопросами и соболезнованиями. Но тут с неожиданной стороны себя проявил епископ: строго говоря со всеми, он отстранил людей от кавалера.

— После, господа, после… – И, оторвав его от жены, пошел с ним под руку. – Не делайте глупостей, кавалер, не спешите, выясните все обстоятельства и приезжайте ко мне. Мы все обсудим.

Волков молча кивал.

— Понимаю, как дорога вам графиня, но все равно не делайте глупостей.

Волков опять кивал.

Потом святой отец отправился успокаивать госпожу Эшбахт, а к кавалеру подошел господин Кёршнер и пьяным тоном говорил:

— Ах, как жаль, дорогой друг, как жаль, дорогой родственник, я и позабыл, что графиня – ваша сестра. Очень, очень сожалею, дорогой родственник… Я, дорогой родственник, вот что вам скажу… Если вам вдруг потребуются… Потребуются деньги… Говорите мне по-родственному… Не стесняйтесь.

Кавалер похлопал купца по плечу.

— Спасибо, дорогой родственник, обязательно скажу, если будет нужда.

Но, как он ни любил деньги, сейчас он о них не думал. Сейчас он вообще ни о чем не думал, думал лишь про Брунхильду. Не про беременную жену, что шла за ним, заливаясь слезами, не про прекрасную Бригитт, которая пыталась протиснуться к нему через многих людей, что были у выхода. Нет, только про распутную и взбалмошную девку, что встретил в поганой харчевне в убогом местечке Рютте. Когда-то Волков думал, что будет она ему большой опорой, когда станет графиней, что и сама станет счастлива. Шутка ли – графиня! Но никак он не мог вообразить, что все может закончиться вот так. «Занемогли после обеда» – так было сказано в письме, что писал ее паж. Что это значит? Что это такое? Как это могло быть? «Занемогли после обеда»! «Ух, змеиное семя Маленов!»