Книга Башмаки на флагах, страница 74 – Борис Конофальский

«Слава богу, что ты еще и трус. Дождись они темноты, я бы их не заметил».

— Значит, ты не знаешь, что это были за люди?

— Нет, господин, не знаю. Клянусь Богом, не знаю, я бы все сказал, но не знаю ничего.

— Испугался он, экселенц, мы его не в городе нашли, в деревне у сестры прятался, паскуда. Все понял, когда узнал, какую он кашу заварил, почуял, что набедокурил, и бежать кинулся.

— А ты с трактирщиком о бригантах не говорил? – спросил Волков.

— Как же не говорить, говорил! Все у него спросил. Он рассказывал, что заказывали, что пили, говорит, что они не скаредничали и что серебро заранее делили, прямо в кабаке. Видно, им часть денег вперед дали. Но сильно не пили, вели себя тихо. Хотя по виду люди весьма злые были, резаные, колотые, ремесла либо воинского, либо разбойного.

— А еще трактирщик сказал, что среди них и грамотные имелись, этот самый Ульм записки читал, что ему приносили, а один из них письмо на почту отправлял, – добавил Еж.

— Записки? Письмо на почту? – сразу насторожился кавалер.

— Ага, мальчишку посыльного один из них с письмом на почту снарядил, – говорил Еж.

А Сыч сразу смекнул, хлопнул себя по лбу.

— Эх, балда я!

— Конечно, балда! – строго сказал Волков.

— Надо ехать в Мален на почту!

— Поезжай, почтмейстер Фольрих мой хороший друг, скажите, что вы от меня. Он должен помочь.

— Сейчас поедем, экселенц, только пообедаем.

Волков повернулся и направился в дом, где на пороге его, как всегда, ждала не жена, а, конечно же, госпожа Ланге. Как всегда, в чистом платье, с белоснежными кружевами, прическа – волос к волосу, сама улыбается, а на лице уже видны веснушки.

— Здравствуйте, господин мой! – Она сделала книксен.

Очень захотелось Волкову ее обнять, к груди прикоснуться, к крепкому заду ее, хоть даже через платье, да нельзя: кругом люди, слуги.

— Рад вас видеть, госпожа Ланге.

Он передал ей перчатки и берет, уже почти прошел в дом, а тут Сыч кричит:

— Экселенц!

Волков повернулся к нему.

— А с этим что делать? – Фриц Ламме толкнул вора в спину.

Волков не раздумывал ни мгновения.

— Найди брата Ипполита, пусть исповедует, – отвечал кавалер. – Потом повесь.

— А-а-а! – заорал вор. – Господин, простите, простите…

Сыч снова ударил пленника крепким кулаком в бок.

— Да не ори ты, оглашенный.

Вор поперхнулся и упал на землю, затих сразу. А Сыч снова закричал:

— А где повесить-то его? На заборе?

— Экий ты дурень, Фриц Ламме, – отвечала ему Бригитт Ланге, а не кавалер, – зачем же дрянь всякая на нашем заборе нужна. Архитектор уже давно на перекрестке хорошую виселицу вкопал, там и вешай его, подлеца.

— Это там, где кузнец новую кузню поставил, на том перекрестке?

— На том, на том, – ответила Бригитт и закрыла дверь.

Она молодец, она все знает, что дома и хозяйства касается. Волков пропустил женщину вперед и, пока нет никого, ухватил за зад. Госпожа Ланге улыбнулась, но руку его отпихнула. Не до того сейчас: полон дом людей.

Госпожа Эшбахт, после того как узнала, что рыцарь дома не останется, а как поест, так уедет в Мален, изъявила желание говорить с ним.

— Так говорите, – отвечал он, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Хочу говорить, чтобы лишние уши не слыхали, – говорила жена, прося кавалера подняться к ней в покои.

А Волкову неохота вставать, нога после езды еще болит. Да и странно то, что говорить жена желает наедине. Хотя монахини, что сидит на скамье у стены, Элеонора Августа никогда не стеснялась, а больше в обеденной зале нет никого.