Книга Графиня фон Мален, страница 177 – Борис Конофальский

— Друг мой, храни вас бог, вы уезжаете? И вещи собрали? – удивился он.

— Да, – отвечал Волков, поклонившись, но не слезая с коня, – мне пора.

— Очень жаль. – Аббат вздохнул. – А как же дело наше? Вы так и не сказали мне о своем решении.

— Дело наше не вышло, – коротко ответил кавалер. Ему не хотелось продолжать беседу, но уехать было совсем не вежливо.

— Ах, не вышло? – переспросил казначей курфюрста. И сказано это было так, что и не разберешь, чего в голосе больше: разочарования или скрытой угрозы. – Думаю, что его высокопреосвященство будет очень расстроен.

— Расстроен? Но ведь печаль есть грех, разве не так? – Волков изобразил на лице удивление. – Да и как может быть разочарован человек, коему только вчера подарили сто душ мужиков с бабами и детьми, а до того – кучу серебра.

— Может, вы и правы, – со смиренной улыбочкой попа ответил аббат и продолжал: – Говорят, ночью в городе было шумно, неспокойно, говорят, банкиры всю ночь суетились, возили телеги по городу. Может, слыхали?

Монах не спрашивал, монах все и так знал.

— Да, мне о том известно, я видел их ночью, – согласился кавалер. Хотелось ему сказать прелату дерзость про чужие дела и длинные носы, но он сдержался. – Телеги они везли от меня.

— Как жаль, – сокрушался поп. – Горе церкви, что прихожане… причем лучшие из них… в друзья выбирают не церковь, а алчных ростовщиков. Я только что от его высокопреосвященства, он сокрушен этой вестью.

— Мне очень жаль, но я еду на войну, и мне нужны деньги. Сразу и все. Ждать я не могу, горцы уже собирают силы. И силы те нешуточные.

— Ах вот оно как?! Теперь я понимаю, понимаю вашу поспешность, друг мой.

Он сделал такое проникновенное лицо, что не узнай недавно кавалер истинной сути монаха, так поверил бы, что его опасения и волнения могут передаться и аббату.

— А по какой же цене, если, конечно, в том нет секрета, вы отдали товар этим поганым ростовщикам?

«Поганым ростовщикам?» Волков едва не улыбнулся, монах этим выражением выдал свое раздражение, свою неприязнь. Понятное дело, из его цепких пальцев утекло настоящее богатство. Можно было не сомневаться, что неприязнь эту брат Илларион испытывал не только к банкирам. «Ну и хорошо, не нужно было мне выкручивать руки с назначением епископа! Вымаливал у вас себе помощника, лоб от поклонов разбил, а вы в спеси лица отворачивали да руками разводили, пока не вытянули у меня все, что смогли. Чего ж вы теперь удивляетесь?»

Но злить монаха было неразумно. И он ответил:

— Большого секрета тут нет, предложили они мне чуть больше вашего, но предложили деньги вперед. Сразу. В том и вся моя корысть.

Монах кивнул: ясно. И продолжил:

— Кстати, архиепископ просил напомнить вам, что подданные его во Фринланде все еще недостаточно почтительны и чтобы вы вниманием своим их не оставляли.

— Не оставлю, – пообещал кавалер. – Еду туда прямо сейчас, придумаю, как еще их потревожить.

На том и раскланялись.

Волков вслед за своими телегами поехал к северным воротам. И думы его были печальны: «Раньше мое положение в Ланне было прочно. Теперь же зыбко. Впрочем, пока я побеждаю, это не должно меня тревожить». Он понял, что отныне не иметь ему здесь, в Ланне, убежища верного. Не простят ему алчные попы такой потери – потери серебра, которое они уже считали своим.