Книга Элеонора Августа, страница 72 – Борис Конофальский

Ах, какое это было удовольствие – громить обозы и мелкие отряды врага. Каждой такой победе генерал радовался. Да то было несложно объяснить. Всякая мелочь, что далась ему без потерь, казалась ему милее, чем яркая, большая победа с потерями. Он очень-очень не хотел терять солдат. И причин для того много. Одна из них – то, что с потерей всякого человека своего он терял часть своей силы. Вторая причина в том, что для славы ему нужно было вывести из вражеской земли как можно больше солдат. Среди воинского сословия весьма важна репутация, и та репутация складывается из трех главных вещей: жаден ли генерал, удачлив, бережет ли людей. По этим трем кондициям солдатстве корпорации и решали, в какую кампанию с каким генералом идти. И последняя причина была в том, что Волков просто не хотел видеть убитыми или мучимыми ранами людей, которые доверили ему свои жизни, что пошли за ним. Поэтому он и радовался без боя захваченному обозу или почти без потерь перебитому отряду врага.

Вечером, когда нашлось хорошее место для привала, когда офицеры ужинали, пришел кавалерийский ротмистр и сказал:

— В двух часа солдатского шага отсюда лагерь врага.

— Много у него палаток? – первое, что спросил генерал.

— Нет, пятьдесят-шестьдесят. Но телег вокруг много, и лагерь сам укреплен.

— Ну, теперь они будут все лагеря укреплять, – заметил Брюнхвальд.

— А как же вы через частокол рассмотрели, что в лагере шестьдесят палаток? – спросил у ротмистра капитан Дорфус.

— Лагерь стоит у входа в долину, по краям у него горы, въехали на пригорок и посмотрели.

— Значит, и они вас видели?

— Скорее всего, – отвечал кавалерист.

— Какие-нибудь еще войска видели? – спросил Волков.

— Нет, с юга в лагерь шел небольшой обоз, а войск ни по пути, ни вокруг лагеря я не встретил.

— Что ж, прекрасно, – кивнул генерал. – Господа, завтра непростой день, скорый марш, и я надеюсь, что после марша бой, прошу вас за столом не засиживаться и подготовить свои части к непростому дню.

Офицеры заканчивали ужин и расходились.

Утром, на заре, прошли маленькую деревеньку, что стояла на пригорке, у той деревни было странное название: звалась она Рэ. Сразу за поворотом по дороге от деревни лежала прекрасная Гуссенская долина, которую запирал частокол вражеского лагеря. Вот только окопан он был не так хорошо, как этого требовал от своих солдат кавалер. Ров, окаймлявший лагерь, оказался не очень глубок.

«Поленились, значит, прекрасно».

— Господин полковник, пусть ваши люди соберут тысячу фашин, – обратился он к Брюнхвальду.

— Будем поджигать? – спросил тот.

— Конечно, иначе на эти заборы много пороха и ядер уйдет.

— Распоряжусь немедля, – отвечал полковник.

А Волков со своим выездом поехал дальше и нашел хорошую возвышенность для осмотра. С нее было видно, что творится в лагере. А там вовсю готовились к обороне, суетились людишки.

— Я посчитал! Сто шесть палаток! – воскликнул Румениге.

— Их там больше тысячи! – заметил Габелькнат возбужденно. – Кавалеристы ошиблись, что ли?

Его тон, кажется, задел Максимилиана, и тот заметил:

— Их меньше тысячи, господа. Часть палаток – офицерские, часть – это возницы и повара. А кавалеристы не могли знать, сколько пополнения придет в лагерь, пока мы сюда будем идти.

Юнцы умолкли, поняв свою неопытность, а генерал был благодарен знаменосцу за то, что унял их. Он внимательно смотрел на лагерь.