Книга Божьим промыслом. Пожары и виселицы, страница 61 – Борис Конофальский

Была она чуть выше чулка и подвязки и размером всего в фалангу пальца длиной, кровь на ней запеклась и стала черна. Она чуть припухла, но была, в общем-то, безопасна. И никакой тревоги больше в нем не вызывала… А вот ложбинка под коленом, а дальше… гладкое, чистое бедро молодой женщины, которое ведёт к… О! Так оно и манило к себе его пальцы, словно говорило: ну, прикоснись, прикоснись, не бойся, попробуй, какая тут гладкая кожа… Попробуй, какая шелковистая… А если ещё и одежды поднять немного выше… повыше… самую малость… совсем чуть-чуть приподнять выше её нижнюю, пахнущую телом молодой женщины рубаху.

И тут уже генерал взял себя в руки, словно испугался, и сразу опустил её одежды, одёрнул их, расправляя. Всё.

«Искушение… Ох, как сильно оно! Как непросто видеть у молодой женщины то, чего видеть посторонним не должно!».

Принцесса повернулась к нему и спросила с эдакой издёвочкой:

— Ну, господин лекарь, что скажете?

— Всё в порядке, Ваше Высочество, рана суха, — ответил Волков спокойно и добавил негромко: — А ноги стройны и красивы.

Маркграфиня уселась на свою скамеечку и взяла чашу с вином; она смотрела на него почти с упрёком, но без злости, дескать: я так и знала.

Вернулись его люди снизу, принесли тряпьё с убитого; оно было перепачкано, но его хватало, чтобы нарезать полос под верёвки, и Кляйбер при помощи Хенрика принялся за дело.

Волков же сказал фон Готту, чтобы следил за двором и стенами замка, а сам спустился на второй этаж, подальше от жары, и там, поудобнее разложив свою стёганку, улёгся спать у стены рядом со своим доспехом, положив под голову кольчугу.

* * *

Уснул он сразу, да вот спал не крепко. Просыпался, открывал глаза, прислушивался к разговорам, что доносились из люка сверху. Всё боялся, что случится что-то. Но ничего не происходило, а голоса там, наверху, были спокойны. Оттого он и проспал почти до вечера, до самого того времени, когда дневная жара начинает отступать перед приближающимися мягкими, но ранними южными сумерками.

У него было плохое настроение. Хотелось пить, и есть тоже. А от сна в духоте башни он ещё и весь вымок. Теперь, после половины дня, проведённой в доспехах и в жаре, его кожа, да и волосы, были сальны, как у крестьянина. А его лицо покрывала двухдневная щетина.

«Это хорошо, что не поторопился и не стал днём облачаться в доспех, как было хотел! Теперь был бы ещё грязнее».

Признаться, он никогда не слыл грязнулей. Чистоплотность и аккуратность в одежде ему прививал первый его командир. Прививал как умел, оплеухами за грязные и липкие руки, которыми он брался за чистые листы отчётов или счетов, за чернильные пятна на одежде, за грязь в штабной палатке.

«Хорошо ещё, что под дождём проливным постоял, а то бы ещё и смердел немилосердно, после доспеха-то!».

Почему-то это сейчас его и вправду волновало. Казалось бы, сидя, по сути, в осаде, среди таких же немытых людей, уж больно надо ему быть чистым да лощёным. А вот и надо! Во-первых, вождь всегда должен внушать людям своим веру и надежду, а как же он будет то внушать, если он небрит и грязен, и платье его в расстройстве пребывает. То верный признак того, что сам он в своё дело не верит. Нет, должен командир под знаменем своим быть молодцом, в одеждах чистых или в латах, до блеска начищенных. А тут ещё, в его случае, была и вторая причина быть чистым и сияющим. И та причина с красивыми ногами сейчас разговаривала наверху с Хенриком, рассказывала ему что-то, не умолкая.