Книга Божьим промыслом. Пожары и виселицы, страница 151 – Борис Конофальский

— Слуги мои где?

Но старуха ему ничего не ответила, стояла, косилась на него, как испуганная кобыла и молчала. Рот разинула, дышала и молчала.

Солдат, что был при генерале, уже достал из сундука большую скатерть, начал в неё собирать вещи господина, а другой солдат схватил старуху и поволок её из дому на улицу.

Там, у конюшни, всё ещё сидели на земле две молодые женщины. И тогда Волков, забрав у солдата куль со своими вещами, подошёл к испуганной молодухе и положил его перед нею, а потом просто развернул, разбросал концы скатерти в разные стороны, словно предлагая молодой женщине посмотреть на его вещи. А сам, глядя на неё, и говорит:

— Это мои вещи, я их в ваших сундуках нашёл.

А она смотрит на те дорогие вещи с ужасом, глаза широко раскрыв. А генерал ей и говорит тихо:

— Не уезжали мои люди от вас. Убили вы их.

И тут уже девка не выдержала и заорала:

— А-а-а-а! — и сама при том уши зажимает руками, как будто крика своего слышать не хочет. — А-а-а! — и так орала, пока генерал, поморщившись, не сделал солдату знак: заткни уже её. И солдат дуру ударил по лицу несильно, для острастки: ну, хватит орать, хватит уже.

Тут с улицы во двор трактира вбегает солдат, подбегает к генералу и, как тот на него смотрит, сразу говорит:

— Госпожа интересуется, отчего стоим, скоро ли поедем? Можно ли выйти ей?

— Передай госпоже, что выходить не следует, скоро дальше поедем, — отвечал ему генерал, а сам смотрел, как из-за угла ещё один его человек вывел какого-то мужичка и ведёт его к командиру. Подвёл и говорит:

— Вот, господин, за свинарником таился, господин майор велели к вам его вести.

— Так, — генерал обернулся к мужичку. — Кто ты таков и почему от меня прятался? Ну! Говори же, подлец!

А мужичок-то молчит, он испуган сильно. И видя то, тогда вдруг заговорила та самая батрачка:

— То муж мой, Ганс. Мы батрачим у Бауэров.

— Отчего прятался?

— Так боялся он вас, — снова за мужа отвечает жена.

— Боялся? — и тут генерал вдруг становится ласков. Он вдруг, не брезгуя вовсе, кладёт руку батраку на плечо, отводит его в сторону и говорит ему:

— Ежели тебя принуждали к дурному, то ты не бойся. Расскажи, как было, и я, если ты не виновен, тебя наказывать не буду.

— А что же, господин, рассказать вам? — спрашивает батрак, он едва жив от страха.

— Расскажи-ка, кто убил моих людей, — просит, именно просит его генерал. — А то говорят мне, будто это твоих рук дело.

— Моих рук⁈ — восклицает мужичок удивлённо. — Да нет же. То не я, господин! — начинает говорить он быстро, спешит, будто боится, что ему не дадут оправдаться. — Истинно говорю вам — не я.

— А кто? — продолжает интересоваться барон.

— Господин, как перед Богом говорю вам, крови на моих руках нет.

— Так скажи, на чьих, ну… кто погубил людей моих?

— Так сам хозяин, — сообщает Ганс нехотя.

— Ну давай, давай, рассказывай, как было дело.

— А так и было, — начал всё так же нехотя Ганс. — Как вы отбыли с графом, так Бауэр и говорит: всё, постоялец, дескать, не жилец, графья его… то есть вас… изживут. И сам ещё смеётся. Говорил на вас, что вы глупец, раз согласились в замок ехать, как заяц в удавку сами полезли. Ещё говорил, что имущество у вас знатное, говорил, что таких карет, как ваша за всю жизнь не видел, и что кони у вас очень хороши. Что за всё это в Туллингене хорошую деньгу дадут. И говорит мне, дескать, неси, Ганс, палки и верёвки. Я говорю: какие ещё палки? А он говорит, мол, кровью дом пачкать не хочу, мы палками людишек постояльца побьём да верёвками придушим. А я ему говорю: зачем же это? А он мне говорит, что если я хочу с долгами рассчитаться, то помочь ему должен. Вот так вот… Должен помочь ему людишек ваших побить. И тогда, говорит, все долги твои закончатся, и пойдёте с женой куда знаете.