Книга Как закалялся дуб, страница 76 – Борис Конофальский

— Ладно, весело с вами, — сказал Буратино, — но мне лясы точить некогда, мне надо ребят выручать.

— Давай-давай, — саркастично заметил Рокко, — только смотри, чтобы тебя выручать не пришлось.

— Не каркай, — ответил Буратино и пошёл.

Мальчишки несколько секунд смотрели ему вслед, и Лука сказал:

— Прямо в лапы полиции пошёл, отчаянный он.

— Да уж, — согласился Чеснок.

А Пиноккио, дойдя до околотка, остановился невдалеке, решил подождать, пока утихнет душевное волнение, так как в душе у него бесновался демон. А демон хитрый. Он то оденет на себя личину осторожности, то маску жалости и шепчет: «И куда же ты, мальчик, на смерть свою, на погибель идёшь? Ждут там тебя мордастые беспощадные полицейские и кровожадный околоточный. Вот как он обрадуется, увидев тебя, как будет приплясывать и руки потирать от удовольствия. А казематы там тёмные, а матрасы с клопами и одеяла тонкие, зато вши и гниды толстые, упитанные. А ты идёшь, дурень дурнем, и о погибели своей не знаешь. Остановись, одумайся, на кой сдались тебе эти два дебила, они — карты битые, они своё дело сделали».

Но душил в себе этого демона наш герой, беспощадно душил, так как знал имя его. А имя у него — страх. Но трезвая мысль вселяла в Пиноккио уверенность, он думал: «Оно, конечно, ничего плохого с братьями не случится. Ну, осудят их на год, на два. Ну, отсидят они. Но без них я себя буду чувствовать неуверенно. Да и как вырастит моя репутация, если я их из тюрьмы выручу⁈»

Два этих слагаемых перевесили и страх, и осторожность. И пошёл наш герой, задушив демона, походкой твёрдой, а уверенность ему придавала тяжёлая гора медяков, что сжимал он в кулаке. Пиноккио открыл дверь, и в нос ему ударил знакомый неприятный запах немытых человеческих тел, в изобилии потреблявших алкоголь. Эти тела, как обычно, были определены за решётку и в основной своей массе вели себя спокойно. Некоторые из них, спокойно упав на пол, отдыхали, другие пьяно пытались уцепиться тощими задами за узенькую скамейку у стены. Но некоторые тела, напротив, были возбуждены.

Два вовсе не пьяных человека, Серджо и Фернандо, прилипли к решёткам и, ничего не говоря, таращились на полицейских, снующих по околотку. Также к решётке прилип ещё один синьор. У синьора было огромное пузо, расквашенный нос и шляпа-котелок. Он платком вытирал кровь с лица и вопрошал, особо ни к кому не обращаясь:

— Я вам что, гамадрил конголезский, в клетке меня держать, с вот этими гориллами, — синьор явно намекал на Серджо и Фернандо, — это во-первых, а во-вторых… А во-вторых… — синьор, видимо, забыл, что должно быть во-вторых, он некоторое время озирался, ища подсказки, и вспомнил, — а, да! Дайте мне коньяка или мадеры, на худой конец.

— Вот я тебе сейчас дубинкой дам, а не коньяка, — беззлобно пообещал один из полицейских.

— О, дайте, дайте мне свободу! — басом запел синьор. — Я свой позор сумею искупить!

— Ты свой позор сможешь искупить только десятью сольдо штрафа, — прозаично заметил дежурный полицейский, — как искупишь, так сразу дадим тебе свободу.

— О, алчности сыны, вам имя Корыстолюбие и золото ваш крест, ему вы гнёте выю и падаете низ. Вы кровь из жил людских всю высосать готовы, лишь только б в золото она бы обернулась, — пузатый синьор декламировал стихи со страстью, и в месте, где речь шла про кровь, он всем присутствующим продемонстрировал свой окровавленный платок.