Книга Как закалялся дуб, страница 155 – Борис Конофальский

— Так то коровы.

— А чем эти лучше? Ничем, Рокко. Это те же самые коровы, только говорящие и строящие дома, которые мы с тобой можем сжечь, если захотим. Мы можем убивать этих людей, если нам этого захочется. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что мы маленькие, даже малюсенькие, но боги. Понимаешь?

— Тебе нужен аспирин, — рассеянно пробормотал Чеснок, — у тебя жар.

— Это тебе, болвану, нужен аспирин. А мне он сейчас не нужен, мой мозг чист и ясен, как никогда, и я чувствую в себе силу. Понимаешь, Чеснок, силу? Да-да, вот здесь, стоя на этом месте, я первый раз почувствовал свою силу.

— Страшно мне от тебя, корешок, — пробормотал Рокко.

— Мне самому страшно. Я даже не мог себе представить, что я так силён. А сила эта проистекает из потери цепей и рамок.

— Буратино, пойдём к врачу, — жалобно произнёс Чеснок. — Может, он тебе таблетку какую даст или укол?

— Рокко, дорогой мой, мораль — это цепь, которая сковывает нас по рукам и ногам. А жалость и сострадание — это рамки, в которых бушует наша сила. Нету морали — нет цепей, нету жалости — нету рамок. Значит, свободен, полная свобода духа и мысли. Некоторые задаются вопросом: тварь я или право имею? Такой вопрос может задать только тварь, не имеющая никаких прав. Понимаешь?

— Нет, может…

— Человек, который имеет право, не отягощён подобными вопросами, он говорит своим друзьям: идите и убивайте, идите и жгите, ни о чём не думайте, все грехи я беру на себя. Вот, к примеру, сжёг ты этот цыганский квартал?

— Да только девять домов и сгорели, — отвечал Рокко, чуть не плача.

— И чёрт с ними. Не кори себя и не мучай. Я, а не ты, сжёг эти дома и этих людей. И не секунды в этом не раскаиваюсь. Ведь я голова, а ты только руки.

Всё это Пиноккио говорил горячо и даже яростно, как будто в нём что-то кипело и клокотало. Рокко глядел на своего приятеля с ужасом, не узнавая его и не понимая, что он говорит. Чеснок был в растерянности, ничего подобного он никогда за своим дружком не замечал, ничего подобного не слышал. И тут вдруг Буратино заговорил абсолютно спокойно и сдержанно, так, как говорил обычно, как говорил всегда:

— Рокко, взгляни, а не Понто это там лазает среди погорельцев?

Чеснок вгляделся в фигуру в светлом костюме и шляпе и узнал в нём журналиста.

— Точно, журналюга.

— Пойдём-ка спросим, как у него дела со статьёй, — сказал Буратино и начал спускаться с холма.

Рокко облегчённо вздохнул, видя, что приятель вернулся в своё нормальное состояние, и стал спускаться вслед за ним.

А Понто тем временем отряхивал светлые свои брюки и бормотал:

— Ну, надо же! Совсем новые штаны, чёрт его дери, этот пожар, чтоб он сгорел.

— Да, штанам кранты, — прокомментировал этот момент Рокко Чеснок, подходя к журналисту.

— Нужно замочить в холодной воде, — посоветовал Буратино.

— Больно вы грамотный, — ответил Понто, — какая, к чёрту, холодная вода, когда это сажа.

— А ты ацетоном попробуй, — в свою очередь посоветовал Рокко.

— Тебя бы ацетоном попробовать, — хамски отвечал репортёр. — Какой, к дьяволу, ацетон, он же краску сожрёт, пятно будет. Советчики тоже мне, ни черта не смыслят, а туда же — советуют. Вы только ноги умеете ломать. Когда мне нужно будет ногу кому-нибудь сломать, я у вас совет обязательно спрошу.

— А чего такой злой? — примирительно спросил Чеснок? — Неужто из-за поганых пятисольдовых штанов расстроился?