Книга Альтернатива, страница 34 – Александр Журавский

Пилипчук набычился, замкнулся.

— Чё, Сеня, не хочешь поваром быть у кацапов? Жаль. А все потому, что ты, Пилипчук, не повар. Вот смотри, фоточка с твоей трескающейся от счастья харей в форме батальона «Азов» в районе Марьинки. Начало июня пятнадцатого года. Тебе здесь сколько? Двадцать три. А это фото января двадцать второго года. Ты с боевыми пыточными товарищами в «Библиотеке». В тайной тюрьме, что в мариупольском аэропорту, который мы недавно взяли. У нас и свидетели есть. Живые. Вот она, какая правда-то, повар Пилипчук.

Нацбатовец наклонил голову, затем резко поднял и с ненавистью посмотрел на Ратникова:

— У нас с тобой, гражданин начальник, именно по-любому правда будет разная. Это кацапские орды приперлись на нашу украинскую территорию. Порядки свои наводить. Апроприировать, ля. Кто пришел, здесь и ляжет. Будет кем землю унавозить, чтобы на ней выросло новое дерево украинской незалежности. Без русни и жидов.

— Смотри, Абрек. Этот и на Банковой не затерялся бы, и в Раде своим бы стал. Нашел бы себе паству. Но звездная карта легла не в масть. Что-то пошло не так, и вот дюже гарный хлопец гостит у нас. Только с древом незалежности у них облом. Бандеровская плесень при Третьем рейхе удобряла это бесплодное древо и польской, и еврейской кровушкой, и прахом комиссаров, и телами деток, и беременных украинских жинок. Не помогло этим каннибалам. – Ратников вновь обратился к пленному: – А почему, Сеня? Потому что бандерлог всегда был чьим-то рабом. Польским, русским, немецким, американским, канадским, британским. А раб, он при любой возможности пана вилами в бок, чтобы тут же искать себе нового пана. Некоторые – идейные именно – сгнили в концлагерях, некоторые по лесам бегали. А кто затихарился, повылезал в девяностые, ну так мы доделаем дело прадедов без лишнего гуманизма.

— Вы, русская мразота, куда ни придете, всюду, как тараканы, несете эту великодержавную заразу именно. А ведь у вас, москалей, ничего своего-то нет. Цари – немцы. Ленин, Сталин, Троцкий, Берия, Каганович, Пушкин, Багратион – сплошь инородцы, жиды да черномазые с кавказцами. Даже Хрущев с Брежневым – украинцы, потому что русского не нашлось.

— Э, дитя Иблиса, сатанист укропский, ты это зря начал, – схватился за пистолет Абрек. – Ратный, может, все-таки по короткой схеме?

— Мы же не они, – остановил Ратников вспылившего бойца. – Не в том ты, Сеня, положении, чтобы быковать. И с воспитанием у тебя серьезный пробел. Потому продолжу легкий – пока – ликбез. Немцы, датчане, эфиопы и малороссы – все здесь на нашей земле становились русскими. И сами себя русскими считали, и назывались так. Поэтому у нас-то и есть все свое. Гениальный народ, самая большая в мире территория, самые большие в мире ресурсы и сила воли. И Победа у нас тоже есть. А из девяти маршалов Победы, Сеня, шесть – русских, два украинца и один поляк. И 1-й Украинский фронт возглавляли в разное время три русских офицера – Ватутин, Жуков, Конев. И никто тогда Победу не делил и национальности не спрашивал. Потому что поскреби русского Ватутина, найдешь татарина, поляка Рокоссовского – а у него мама русская, возьми украинца Малиновского, а папа – еврей. Вот такие мы, русские. А ты говоришь, ничего у нас нет. Все, что наше, у нас никто не отнимет. Ни кострюлеголовые, ни немчура, ни Пиндостан, ни НАТО. Если только во временное пользование. Так оно прошло. Не справились вы со свободой, Сеня.