Книга Альтернатива, страница 161 – Александр Журавский

Кирилла несло и ничего не могло остановить. Он, как всякий русский человек, был мыслителем, склонным к масштабным философским обобщениям и парадоксальным выводам. И, как всякий его соотечественник, в пылу исторических обобщений достигал поистине профетического состояния, если не сказать неистовства. А у пророков традиционно всего два служения – прорицать и обличать. Оба эти служения (они же состояния души) органичны русскому человеку. Вот потому любому русскому ничего пророческое не чуждо.

— Наша наивная открытость миру, – продолжал свой эмоционально-обличительный монолог Ратников, – для других наций губительна, для нас оборачивается привлекательностью русской цивилизации. Запад нас не понимал. Не нужно иллюзий, и не поймет. И не наше несчастье, не наша вина, что мы не такие, как Запад, и никогда им не станем. Слишком мы большие, неудобные, непонятные, непрогнозируемые. Ну вот не верит Запад в русское благородство. Оттого, что не понимает его. Как апостол говорил о христианах: «Для иудеев соблазн, для эллинов безумие»^[164]. Вот мы одновременно для западного обывателя и соблазн, и безумие, и мир архаичных ортодоксальных традиций.

— А еще мы для них вечный вызов и приговор! – в сердцах хлопнул ладонью по передней панели Константин Петрович.

— Да! Догоняешь?! – спросил Кирилл, обгоняя очередной беспилотный электромобиль с явным превышением скорости. Но собеседники, увлеченные открывшимися горизонтами миропонимания, не обращали внимания на такие мелочи.

— Не то слово!.. Опять елдово хохлу в Молдове, – с восхищением произнес Петрович.

Эта малопонятная фраза, лишенная очевидной семантики, в действительности была выражением высшего восхищения, а генезис ее был связан с одной из прошлых командировок Арбитра.

— Русский бескорыстный мессианизм вызывает животный ужас у европейца. Ужас когнитивного тупика. А непонимание рождает отчаяние, а оно, в свою очередь, желание уничтожить этот вечный русский триггер. Недоступен он ни колониальному разуму британца, ни имперскому пониманию американца.

— Нам бы самим себя понять.

— Верно. Как так, дойти до Парижа в тысяча восемьсот четырнадцатом году и подписать мирный договор, возвращающий Франции утраченные колонии? Дважды после победоносных войн – одна в тысяча восемьсот двадцать девятом году и спустя полвека, в семьдесят восьмом, – стоять под Стамбулом, иметь шанс взять Константинополь, но опять принести национальные интересы в жертву мнимым идеалам Священного союза и свободе православной Болгарии, которая в двадцать первом веке нас предаст.

— Или спасти от фашизма Европу, которая позже приравняет к фашизму сталинизм.

— Или вернуть Польше на Ялтинской конференции территории, чтобы в ней обрести самую русофобную страну современности. Да, Петрович! Ты понял, мы для них идиоты!

— Мне кажется, не только для них, – вдруг помрачнев, проворчал Гостев, потрясенный историософской глубиной рассуждений Ратникова.

— Но, несмотря на неизменные обманы, ложь, предательство, мы продолжали верить слову западного человека, надеяться на западное благородство. Так почему же мы веками становимся жертвами собственного простодушия и обманутого Западом доверия?

— Почему? – угрюмо спросил Арбитр.

— Да потому, – ответил Ратников на собственный риторический вопрос, – что на самом Западе благородство – это знатность происхождения, а не благородство души. Самые беспринципные и бесчестные партнеры из тех, кого я знал и чье слово ровно ничего не значит, это британцы «благородных» кровей.