Книга Глубокий рейд. Кляксы, страница 97 – Борис Конофальский

Да казаки и так глядели во все глаза на это столпотворение. Кругом ещё фрукты на прилавках. В станице, в лабазе, они в прохладном прилавке за стеклом лежат, каждый фрукт отдельно, а тут всё целыми пакетами. И много было всего такого, что болотные люди и не видали. Решили, что купят на обратном пути. Пошли дальше. А за лотками и прилавками ещё и лачуги вдоль всего забора. Жильё, кажется.

— Живут они здесь все, что ли? — не понимал Галимзянов, оглядывая всё вокруг и снова оборачиваясь к товарищам.

— Так живут, — отвечал ему его второй номер Верёвко. Самому молодому среди вышедшей из ворот порта группы казаков всё интересно, он заглядывает в лачуги. — Вон кровати в два яруса.

— А что же они без дверей-то? Тряпки вместо нормальной двери.

— А на кой им двери? — говорит штурмовик Захаров. — Рогоза тут нет, мошки, видно, тоже, чего им тамбуры ставить? Тряпкой на ночь завесил вход, чтобы пыль не летела, и живи себе в удовольствие.

— Да, будь у них тут мошка, они двери точно ставили бы, — соглашался с товарищами Саблин.

А Верёвко уже останавливается у одного из лотков.

— Казаки, гляньте! — в его голосе слышится восторг. — Крысы, что ли, жареные? Станичники в то не верят, и Саблин не верит: да ну… Разве же может такое быть? Все подходят к лотку, и… вправду на прилавке хорошо зажаренные крысы… Извечная беда курятников, свинарников и амбаров. И они не мелкие, крупные такие, нанизаны на проволочки… Те проволочки в обуглившемся жиру, а сами крысы коричневые, блестящие и на вид как пластиковые. И, странное дело… кажется, пахнут они неплохо. Верёвко даже нагнулся и понюхал товар. И тут же появляется из лачуги старик-китаец, и он сразу не к нему, а к солидному Галимзянову почему-то:

— Солдат, кушать. Какой твой, показывай… Говори, какой тебе смеётся?

— Да ну, ты что…? Никакой мне не смеётся. Ты рехнулся, что ли, дядя? — сторонится от него снайпер, но сам посмеивается. — Я такое не ем… Жена узнает — домой потом не пустит.

— Шесть копеек, — не отстаёт китаец. — Кушать солдат… Кушать…

— Шесть копеек, — заинтересовывается Верёвко… — Может, купить?

— Отставить, отравишься ещё, — командует Саблин. — Пойдём отсюда, — а китайцу он говорит: — Ничего не покупаем. Нет, дедушка, нет… — и для убедительности машет рукой: нет, не покупаем.

— Да я просто хотел нашим показать, — объясняет прапорщику молодой снайпер.

— Деньги выбросить хотел? Выйдут с территории — сами поглядят; всё, давай шагай, прибавляй шаг, — командует Саблин, и казаки идут дальше.

А улица забита людьми, и чем дальше казаки идут от ворот порта, тем многолюднее на ней становится. И все смотрят на них, женщины-китаянки не стесняются разглядывать этих мужчин в пыльниках и фуражках. Сами они, все как одна, в шортах и майках, глядят на казаков, переговариваются. Смеются чего-то. И тогда один из молодых казаков, третий номер расчёта гранатомёта Самойлович, так походя, без особой надежды на ответ, спрашивает у одной молодой и глазастой китаянки, что торгует под навесом рисом с какой-то коричневой подливой:

— А чего смеёшься-то, курносая?

А та вдруг почти на чистом русском языке звонким высоким голосом и откликается:

— А не жарко вам, господа военные, в ваших пыльниках?

Сама она в коротеньких шортах, как и все местные тут, в майке да шлёпанцах. Между шортами и майкой на три пальца голый живот. Лицо у неё от жаровни потное. Сама, сразу видно, бесстыжая, глядит с вызовом.