Книга Поцелуй на три счета, страница 76 – Женя Май

Алина поворачивается к маме и утопает в её объятиях. Там тепло, безопасно. И больше не страшно, например, что будет завтра или через час. Хотя бы сейчас, в данный момент, ей спокойно. Алина расслабляется и выкладывает:

— Я со Светой поссорилась. Кажется навсегда, - она начинает тихонечко плакать. А про Буйкова ни слова. Как о таком расскажешь? И похоже Алина сделала эту страшную четвёртую вещь, которую нельзя совершать ни при каких обстоятельствах. Кажется, она влюбилась. Первой.

Мама через время говорит:

— Ссора – это не плохо и не хорошо. Это бывает. У людей разные видения, мнения, убеждения. Вы просто не говорили об этом и принимали как есть. Или не было таких ситуаций, где ваши мнения расходились настолько. Говорить об этом можно. Просто это можно делать по-разному. Вы же только учитесь. Это как школа. Только здесь вы учителя друг другу, - она гладит по голове.

Алина неожиданно понимает: мама никакая не слабая. Она сильная. На неё можно опереться. Положиться. И особенно в ней можно согреться.

Нет в Алине никакой пещеры. Нет! И темноты тоже нет.

Алина поглубже забирается в объятия и плачет на всю. Теперь можно не сдерживаться.

СВЕТА

Тишина квартиры встречает, как старая, надёжная стена. Но сегодня за этой стеной пустота. И Свете кажется, что она в ней тонет. Сняв кеды, она на цыпочках пробирается к комнате. Её цель - кровать. Там хотя бы твёрдо.

Но у мамы острый слух. Она тут же выходит из своего кабинета, выловив дочь у самой двери, словно радар, который не пропускает ни одной цели:

— Свет? Папа волнуется. Ты не заболела?

— Всё хорошо, - она ощущает, как её голос дрожит, и опускает глаза. Вдруг мама догадается по лицу?

— Иди сюда, - тянет руку мама. Н-да. Похоже у неё ещё и зоркий глаз.

Мама не ступает в её комнату. Ох уж эти границы. Будто там чужая энергия и сожрёт её, как в мистическом хорроре.

Свете отчаянно хочется, чтобы мама взяла и нарушила эти границы. К чёрту их! К чёрту этот невидимый забор.

Но в то же время ей хочется, чтобы она оставила её в покое. И закрыла дверь. Наверное, по привычке.

За мамой появляется папа. Снимает очки, протирает платком белого цвета. Этот платок, наверное, только что вытащили из какого-нибудь стерилизатора.

Но Света не такая! Она не идеальная! Не из стерилизатора!

Мама делает шаг к дочери. Обнимает. Света кладёт голову на её плечо. Папа открывает рот, даже успевает издать звук «а», но мама задирает руку, давая знак молчать. Он прихлопывает рот, надевает очки. И кладёт ладонь на спину дочери.

Света ощущает тепло и превращается в желе, которое тает под лучами солнца. Она плачет. Тихо, без вздрагиваний.

Родители ни о чём не спрашивают. Снова границы? Или просто не знают, с чего начать? Как спросить так, чтобы дочь снова не закрылась? Хм. Но чтобы закрыться, для начала нужно открыться.

Но вот эти границы на счёт «не спрашивать» её устраивают. И она расслабляется. Впервые за долгое время Света не боится рассыпаться. Родители будто удерживают её, зайдя внутрь высокой, выстроенной ими же ограды, перешагнув через границы.

Света понимает: оказывается, она нужна, важна, любима не только как идеальная отличница и всезнайка, но и как растёкшееся желе.

РИГА

Автобус подбрасывает на яме, как мяч после удара. Старик с соседнего сиденья наваливается, но Риге всё равно. Он смотрит в точку впереди себя и слушает: