Книга Мы поем глухим, страница 81 – Наталья Андреева

— Я видела достаточно. Не пора ли нам уехать?

— Как вам будет угодно, — учтиво сказал барон.

Они покинули Оперу, пробыв на балу немногим больше часа. Барон сопроводил свою даму на улицу Анжу-Сент-Оноре и, как всегда, вошел в дом, чтобы убедиться, что запущенный им механизм работает без сбоев.

Он сказал два слова дворецкому, одно повару и наградил молчаливой улыбкой горничную. Потом взял свой цилиндр и собрался уходить.

— Останься, — попросила Александрин.

Он замер посреди гостиной, не веря своим ушам.

— Эрвин, я не хочу, чтобы ты сегодня уходил.

Поскольку он вел себя, словно маленький ребенок, она взяла его за руку и отвела в свою спальню, где попросила:

— Я не хочу беспокоить горничную. Ты не мог бы побыть вместо нее? — поскольку барон молчал и явно не понимал, что ему делать, Александра не выдержала: — О господи! Расстегни крючки на моем платье! И сними, наконец, этот прекрасный, но такой неуместный здесь фрак! Я хочу, чтобы ты был как у себя дома.

Только тогда Эрвин Редлих поверил наконец своему счастью…

Когда из дома русской графини вышел дворецкий и велел кучеру барона Редлиха ехать домой, тот перекрестился и сказал:

— Слава богу!

От барона зависело огромное количество людей, в особенности от его настроения. Эрвин Редлих был чрезвычайно требователен к себе и людям. А люди эти были просто людьми и не могли все делать так же хорошо, как это делал он, а только лишь в силу своего ума и своих способностей. Поэтому все говорили, что барону Редлиху не мешало бы малость измениться. Побыть нормальнымчеловеком. То есть пару раз проспать и не спуститься к завтраку, не сходить денек на биржу, наорать в сердцах на прислугу и устроить кутеж. Любовь и была тем мотором, который способен был придать ускорение чувствам Эрвина Редлиха. И все боялись, что, испытав разочарование в любви, он превратится в тирана.

Александра даже не подозревала, сколько людей мысленно молят ее открыть двери своей спальни для барона Редлиха. Ответить на его чувства. И когда это случилось, над унылым январским Парижем словно взошло наконец солнце. Кучер гнал по улицам города пустую карету, изо всех сил стегая ни в чем не повинную лошадь и мысленно повторяя: «Слава богу, слава богу, слава богу…»

Отныне они везде бывали вместе. И смотрели друг на друга так, что в семь часов вечера гости графини спешили уйти, чтобы не чувствовать себя неловко. И Париж, который с охотой обсуждает все тайное, но пренебрегает явным, оставил их в покое. Все сочли, что ничего интересного в отношениях этих двоих больше не будет, по крайней мере, надо подождать года три, а лучше пять. Александра не могла сказать, что она счастлива, но она была спокойна.

В начале февраля барон Редлих впервые заговорил с ней о свадьбе. Сначала она отказалась слушать:

— Эрвин, я не понимаю, к чему это? Мое положение меня вполне устраивает.

— Я хочу, чтобы мы жили вместе. Мне пора подумать о детях. Я хочу, чтобы это были наши дети. Да и твоего сына пора забрать, чтобы он жил с матерью. И с отцом. Уверяю, что я буду Мишелю хорошим отцом.

— Но ты католик, а я православная! Как я могу выйти за тебя замуж?!

— Принять мою веру.

— Это невозможно!

— Ты так веришь в Бога?

— Разумеется, верю!

— Вот и отлично, — улыбнулся барон. — Я тоже верю. Но разве не справедливо будет сказать, что Бог один для всех? Потому что Бог — это совесть, и тебе должно быть все равно, крестится она двумя перстами или щепотью. Ты только признаешь перед своей совестью меня своим законным супругом, и я тебе поверю. А дальше можешь верить во что угодно. Я не стану возражать. Не скрою, я человек не очень набожный. В религии мне многое не понятно, потому что не объяснено, а я ничего не принимаю на веру, мне нужны доказательства. Но правила есть правила. Любой брак должен быть освящен церковью. На церемонии не будет никого, кроме нас с тобой, священника и двух свидетелей. Я только хочу, чтобы наш брак был законным. Так ты сможешь получить французское гражданство и защиту от притязаний своего монарха. Ты ведь не собираешься возвращаться на родину?