Книга Мимо открытых окон, страница 174 – Брин Гринвуд

На самом деле у меня были три золотые рыбки, и третью звали Крошка Бернест. Чем больше времени проходило с тех событий, тем больше мне казалось, что он, как и Мину, был ребенком, которого я не сумела спасти. Он сам принял решение остаться, но это надрывало мне сердце.

Как только у меня появился телефон, произошло и еще кое-что: позвонил отец.

— Оуэн говорит, ты живешь у Синтии, – выпалил он сразу после обмена приветствиями. Видимо, брат и дал ему мой номер.

— Я здесь ненадолго. Слышала, ты переехал в…

— Это не дело. Она больше тебе не мачеха.

— Если она мне не мачеха, то и ты Оуэну не отчим. Почему же ты поддерживаешь с ним связь?

Возникла пауза. Отец не привык к тому, что я ему перечу.

— Он позвонил мне, потому что беспокоится. Говорит, ты несешь какую-то ересь про похищение. Может, по-твоему, это смешно – устраивать фокусы с исчезновением, заставлять волноваться за тебя, вовлекать полицию, – но не пытайся эксплуатировать Синтию. Тебе пора повзрослеть и вести себя ответственно. – Поскольку я не ответила, он добавил: – Ну? Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Не надо больше мне звонить.

— В каком смысле?

— В прямом: не звони мне больше.

Нажав на отбой, я заблокировала номер отца на тот случай, если он не понял намека. Себе же я сказала, что это ради его безопасности: Они уже крутились вокруг его дома и делали снимки, хотя отец давно переехал из Калифорнии в Мэриленд, где ему удобнее было не поддерживать со мной связь. А мне без него тоже было удобнее.

Если отец потом и звонил Синтии, она об этом не упоминала. Ей, видимо, удалось убедить Оуэна, что моя история вовсе не ересь, потому что его подруга все-таки предложила мне работу в пекарне при магазине. Зарплата была минимальной для Сан-Диего, но мне хватало: лишь бы не быть обузой для мачехи.

Каждую неделю со вторника по субботу я вставала рано и ехала на автобусе в магазин, расположенный рядом с больницей Киндред. Там с семи до одиннадцати я пекла макаруны, а с полудня до четырех упаковывала их и стояла за прилавком. В такой работе была здравая простота: машинальные движения рук и затверженные фразы, с которыми я обращалась к покупателям десятки раз на дню, создавали распорядок, организующий жизнь.

В конце дня я садилась на лавочку и читала библиотечную книгу, пока не приходил мой автобус. После того как все сняли маски, я еще долго носила свою в людных местах, поскольку она позволяла мне быть невидимкой. В маске я была маленьким безликим роботом, который днем работает в кондитерской, а по вечерам возвращается домой.

После работы я чаще всего готовила ужин и мыла посуду. А еще делала уборку: протирала полки, пылесосила, выносила мусор – выполняла все те обязанности, на которые жаловалась в подростковом возрасте. После ужина мы с Синтией часто устраивали танцы или ходили к школе и наматывали круги по беговой дорожке. По выходным отправлялись в парк Бальбоа или на остров Коронадо. По понедельникам я на велосипеде объезжала танцевальные клубы Ассоциации молодых христиан, собираясь с духом пройти пробы в местном коллективе.

— Ты слишком молода, чтобы проводить время со старушками. Тебе нужно ходить на свидания, – порой поучала меня Синтия, когда мы бегали по кругу в одинаковых спортивных костюмах. На мой двадцать седьмой день рождения она подарила мне два симпатичных открытых сарафана и губную помаду не самого скромного оттенка.