Книга Запретные игры, страница 83 – Наталья Шагаева

Ну а как по-другому?

Как?

По-другому я не умею.

Девочка замирает. А потом всё-таки берёт вилку, начиная есть. Выдыхаю. Ем вместе с ней, хотя самому кусок в горло не лезет.

Она съедает половину и поднимается со стола.

— Спасибо, — тихо произносит и уходит.

Выкуриваю на дворе сигарету, разговаривая по работе по телефону.

Когда возвращаюсь в дом, то застаю Надю за уборкой кухни. Удивлённо приподнимаю брови, наблюдая, как она намывает плиту.

У меня нет слов…

Не трогаю ее. Молча наблюдаю, работая за ноутбуком. Если уборка ей помогает, пусть делает. Главное, не плачет, не лежит и не смотрит в одну точку.

А уборка у нас генеральная, с кухни она переходит на спальню. Я работаю в гостиной на диване. Но больше слежу за девочкой. Полы моет… Не специальными моющими пылесосами и даже не шваброй, а простой тряпкой вручную.

— Может, вызвать клининг? — интересуюсь у нее.

— Никто не посмеет сюда прийти и что-то трогать! — холодно выдаёт она. Так что я затыкаюсь.

Еще ни одна женщина так не закрывала мне рот.

Я уже говорил, что она уникальная?

К обеду дело доходит до гостиной.

Ухожу на двор поговорить с охраной, а когда возвращаюсь, девочка пытается отодвинуть диван.

Диван, мать ее!

— Надя! Ты что творишь! — подлетаю к ней.

— Мне нужно за ним убрать, — так просто выдаёт она.

— Отойди!

Сам отодвигаю диван. И этого я тоже никогда не делал. Не участвовал в уборке. Но Надя та еще волшебница.

С уборкой наконец покончено. Заказываю обед. Надя уходит в спальню. Снова нахожу ее на кровати, завёрнутую в плед. Уж лучше бы диваны двигала, чем этот пустой обречённый взгляд в стену. Снимаю с себя толстовку, оставаясь в футболке, ложусь к ней в кровать.

Нужных слов я не нахожу. Язык тела мне ближе. Хотя и на нем я умею говорить только жёстко. Но с девочкой я учу другой, более мягкий язык.

Обнимаю ее сзади, прижимаясь грудью к ее спине. Обвивая тонкую талию через плед. Девочка напрягается, я чувствую это. Аккуратно убираю ее волосы в сторону, целую за ухом, ниже в шею, вожу губами по её коже. И она расслабляется. А я вместе с ней. Когда я успел так быстро настроится на девочку? Мое настроение теперь парадоксально зависит от неё.

— Надя… — выдыхаю ей в висок. И всё, слов больше нет. Но я чувствую от неё разрешение. Девочка расслабленная. Нет, секса, конечно, не будет. Я просто хочу дать ей почувствовать почву под ногами, вдохнуть немного жизни. Забираюсь под ее плед. Накрываю ладонью ее живот, прижимая к себе крепче. Закрываю глаза, утыкаюсь носом в ее шею, дышу.

Через несколько минут чувствую, как Надя содрогается и всхлипывает. Снова тихо плачет. А у меня внутри все сжимается. Останавливать женские слезы я умею только подарками, деньгами или приказами.

— Надя, девочка моя. Прекрати. Всё. Такова жизнь. Не думаю, что твоей бабушке бы понравилось, что ты который день в истерике и изводишь себя голодовками.

— Боже, ты не понимаешь… Не понимаешь, — мотает головой.

— Объясни, и я пойму, — шепчу ей на ухо.

— Это наказание мне, — продолжает лить слезы.

— Теперь я еще больше не понимаю. Какое наказание? — глубоко вдыхаю запах ее волос. — Это просто жизнь. Все мы когда-то уйдем, кто-то рано, кто-то поздно, но финал неизбежен.

— Нет, — продолжает всхлипывать. — Я убила человека и не понесла наказание. — Это карма!