Книга Запретные игры, страница 80 – Наталья Шагаева

И как-то хреново на душе из-за этого понимания.

Мы с Надеждой стоим чуть поодаль от собравшихся возле гроба. Я держу девочку в своих руках. Она с закрытыми глазами лежит головой на моем плече. Сейчас я ее опора. Отпущу – и она рухнет. Тонкая, бледная, почти прозрачная, с кругами под глазами. В Надежде нет жизни вообще. Она дышит-то через раз. И я сжимаю ее в своих объятиях, пытаясь вкачать жизнь.

Надя не плачет. Уже не плачет. Она выплакала все слёзы до этого дня. Двое суток я не мог остановить ее истерику. Мне хотелось крушить, найти виновных и всех уничтожить. Но виновных нет. Я душевный деградант. Совершенно не умею утешать женщин. Я не знаю, как это делать, и не нахожу слов. Этот навык мне был ни к чему в жизни. Приоритеты были другие. Я настолько циничный и чёрствый, что хочется за это въе*ать себе по морде.

Всё, что я могу, – организовать похороны на высшем уровне и держать ее в своих руках. Пытаюсь утешить Надю прикосновениями, своим теплом и дыханием. Это всё, что я могу.

Сегодня холодно. Всю ночь лил дождь, вокруг грязь, сырость и пронизывающий ветер. И я прижимаю Надежду к себе сильнее, закрывая от ветра.

— Наденька, — подходит к нам какая-то женщина. — А ты почему не прощаешься с бабушкой? Внучка все-таки. Возле гроба должна быть. Нехорошо это – стоять в стороне, — осуждающе произносит она.

А Надя вся сжимается в моих руках. Девочка поднимает голову, смотрит на меня.

— Я не могу… — шепчет мне одними губами. — Не могу смотреть на неё мертвую. Это не она там. Не могу, — ее глаза снова наполняются слезами, а губы начинают дрожать.

— Не надо, — шепчу ей в ответ и снова прижимаю к себе.

Поднимаю глаза на женщину.

Грубить на похоронах – нехорошо?

Послать женщину в годах – тоже не очень, да?

— Нехорошо подходить к внучке покойной с осуждением, а не с утешением, — сквозь зубы произношу я, давя на женщину взглядом. А взгляд у меня сейчас такой, что самому от себя жутко. Я не спал двое суток, не мог отойти от Нади. — Побеспокойтесь о своей душе, осуждение – это грех. Ибо каким судом судите, таким будете судимы.

Женщина распахивает глаза, а потом отходит от нас подальше. Оборачивается на меня, снова давлю на нее взглядом, так что она крестится. Хочется зло усмехнуться, но я сдерживаюсь.

После похорон и поминального обеда в ресторане, где Надя не прикоснулась к еде, мы садимся в машину. Она отстраняется от меня, отодвигаясь подальше, кутаясь в пальто. Я теряю ее тепло и ловлю волну отчуждения. Она словно только сейчас пришла в себя и поняла, что весь этот день была в моих руках. А мне не хочется ее отпускать, иначе я ее потеряю. Мне надо как-то вкачать в нее жизнь и помочь пережить горе.

Как?

Деньги, с помощью которых я привык все решать, здесь мало помогут. Хочется побиться головой о стену.

— Тимур, домой, — велю водителю.

— Можно мне домой? — тихо спрашивает Надя, смотря в окно.

— Да, конечно, мы едем домой, — пытаюсь взять ее за руку, но она убирает свою ладонь с сиденья. Я прямо вижу, как между нами снова вырастает стена.

— Нет, вы не поняли.

Опять это чертово «вы». Злюсь. Но внутри себя переживаю свои психи самостоятельно. Я боюсь вообще говорить с ней. Боюсь сказать лишнее или сорваться на приказы, как привык.

А хочется приказать ей. Заставить есть, пить и жить дальше. Потому что еще немного – и она начнёт падать в голодные обмороки.