Книга Развод в 43. Не прощу и буду счастлива, страница 66 – Мира Спарк

От него исходит мощная энергетика: осанка, взгляд, манера говорить… Все еще в первую встречу ярко дало мне понять, что человек он далеко незаурядный.

И сейчас впечатление только усиливается.

Его внутренняя сила… и пугает, и манит, как манит бабочку огонек свечи в ночи.

Играть в игры с таким мужчиной опасно.

Но и сдаваться я не собираюсь — я на защите семьи, раз уж так получилось, что муж меня больше не защищает.

И буду биться за сына против любого.

До последнего.

— Пожалуйста, — добавляет он, но это звучит больше как мягкое подталкивание, а не просьба.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями.

Какой-то женской интуицией я понимаю, что лучшая тактика сейчас — это сухие факты.

— Ваш сын, Антон, — начинаю я, глядя ему прямо в глаза, — в течении нескольких недель участвовал и организовывал травлю.

Ничто не выдает на лице Антона Николаевича эмоций. Только глаза чуть сужаются — всего лишь на мгновение.

— Со своими друзьями они преследуют девочку из школы и издеваются над ней из-за ее невысокого материального положения. А когда мой сын заступается — достается и ему.

Антон Николаевич не перебивает. Он слушает, его лицо непроницаемо.

— В последний раз произошел просто кошмар — групповая драка, и если бы не вмешательство нас с мужем, то… я боюсь представить, чем могло бы все закончиться.

Антон Николаевич задает несколько уточняющих вопросов: где именно, во сколько, что именно говорил.

Его вопросы точны и конкретны, как у следователя.

Я так же четко отвечаю, насколько обладаю информацией.

Он выслушивает и медленно, тяжело кивает.

— Понятно. Благодарю вас за прямоту, — говорит он. И затем, глядя на меня так, будто взвешивает мое состояние, добавляет: — А теперь, Вера Александровна, будьте добры, позовите вашего сына.

У меня перехватывает дыхание.

Кровь отливает от лица, и я чувствую, как бледнею. Максим? Зачем ему Максим? Мой материнский инстинкт кричит об опасности.

— Не пугайтесь, — Антон Николаевич, видя мою реакцию, поднимает руку успокаивающим жестом. — Мой сын хотел бы лично принести ему извинения. Это правильно.

Он негромко щелкает пальцами, и из темноты у стоящей неподалеку дорогой иномарки выходит тот самый паренек.

Он стоит, опустив голову, руки в карманах, выглядит совершенно раздавленным.

Облегчение волной накатывает на меня.

Я достаю телефон и набираю номер Максима.

— Сынок, выйди, пожалуйста, во двор, к подъезду. На минуту.

Пока мы ждем, Антон Николаевич, его взгляд скользит по подъезду, произносит как бы между прочим:

— И, пожалуйста, позовите тоже вашего супруга, Владимира. Перед ним мой сын тоже должен извиниться.

Я удивлено смотрю на Антона Николаевича, перевожу взгляд на его бледного сына понимаю, что участвую в наказании.

— Простите, этого я сделать не могу, — отвечаю, и чувствую, как внезапно пересыхает во рту.

Антон Николаевич удивлено вскидывает бровь.

Да, этот человек не привык получать отказы.

— Он здесь больше не живет, — поясняю я с достоинством, — но я могу передать ему ваши извинения.

Но он лишь кидает короткое и… тактичное:

— Понял.

Выходит Максим.

Он настороженно смотрит на всю эту сцену.

Антон Николаевич просто переводит взгляд на сына, и тот бледнеет еще сильнее.

Максим непонимающе смотрит на меня, но сжимает кулаки.

Паренек, подгоняемый незаметным для постороннего взглядом отца, делает шаг вперед.