Книга После брака. Не предают любя, страница 85 – Анна Томченко

Рык утробный, низкий, гулкий, вибрирующий. И все это у него из груди.

— Может быть, когда ты начинаешь задавать вопросы и пытаешься договориться по поводу ребёнка – не стоит манипулировать, угрожать и требовать. А может быть, стоит просто сказать что-то очень безумно важное и нужное. Хотя бы то, что ребёнок может оценить, понять. Ему четыре с небольшим. Он осознает, что мама его любит, когда крепко обнимает, целует и кашку ему без комочков с утра варит. Он оценивает, что мама его любит, когда разрешает по полтора часа заплывать в ванной. Он оценивает то, что брат с сестрой его любят, когда целуют каждый вечер на ночь. Но ему абсолютно не оценить понятие долга, нужности и необходимости.

— Ах, ты мне тонко пытаешься намекнуть на то, что я такой своеобразный чудак, мудак, который не может произнести слов любви?

— Да я тебе уже не намекаю, Арс. Я тебе прямым текстом говорю, что те термины, которыми ты пользуешься в отношении ребёнка – это унизительно. Ты бы мог просто сказать: я его люблю – тогда бы дело спорилось намного быстрее.

И после этой фразы Арс изменился в лице: скулы заострились, а в глазах появился какой-то хищный, нечеловеческий блеск, словно бы рядом со мной находился раненый и от этого более опасный хищник.

— О любви ты хочешь, чтобы я говорил? Твою мать, о любви? – Он запрокинул голову и захохотал зло, едко и безумно обидно.

Олеся.

Я стояла и смотрела на то, как Ворошилов красуется, показывая своё пренебрежение.

— Что я смешного сказала? – Произнесла тихо, глядя на него в упор.

Мне кажется, я даже взгляд его умудрилась скопировать: ледяной, с презрением и какой-то отчуждённый, с ненавистью.

— А в принципе, ты всё смешное сказала. – Ударил себя по бёдрам руками и зашарил по карманам в попытке найти своё успокоительное.

Я сдвинула брови на переносице, показывая ему, что нет, не при мне. Арс, тряхнув головой, щёлкнул пальцами.

— Ты посмотри, до чего доводишь. Что я люблю больше всего, что мне нужно больше всего, ты запрещаешь. А я ведь соглашаюсь на этот запрет. А я ведь, как послушный щенок, на всё готов. Только что не прыгаю вокруг тебя на задних лапах. Но хвостом кручу.

— Странно. И при этом тебе тяжело сказать несколько слов.

— От кого ты хочешь услышать эти несколько слов? – Зарычал на меня Арс и перехватил за плечи, да так, что я даже через тонкую куртку чувствовала, как у него раскалены руки. – От кого ты хочешь услышать эти несколько слов? От мальчишки, у которого батя бухал и бил мать, а в то время сам этот мальчишка прятался под кроватью, боясь, что если он убьёт её до конца, то возьмётся за него? От кого ты хочешь услышать эти слова, Олесь?

Я растерянно посмотрела на Арса и поняла, что что-то сковырнула, что-то задела, что-то зацепила.

Холодный, циничный, расчётливый, эгоистичный, а на самом деле что-то там внутри достаточно болючее. Такое, что меня передёрнуло, когда он сказал про отца. Такое, что мне захотелось развернуться, бежать, прятаться подальше.

— Или, может быть, ты хочешь услышать что-то о любви от пацана, у которого мать, после того как все-таки батя спился до конца, стала таскать в однокомнатную квартиру своих трахалей, а мальчишка сидел на кухне под столом, чтоб не слышать, зажимал ладонями уши? Что ты хочешь?