Книга Сноходцы, страница 32 – Наталья Тимошенко

Алиса хмыкнула, ничего не говоря.

— Полюбите в первую очередь себя. Вы – самое дорогое, что у вас есть.

Алиса снова промолчала. Понимала, что ей нужно время, чтобы задуматься над словами священника. Раннее утро в мрачном зимнем лесу рядом с проклятой церковью – не лучшее для этого место.

— Как-то не очень вяжутся ваши слова с библейской мудростью «возлюби ближнего своего», – только и сказала она.

— «Как самого себя», – добавил отец Димитрий. – Так звучит эта фраза полностью. Евангелие от Матфея. И предполагает она, что себя вы уже любите, Алиса. Быть может, вам будет ближе мудрость не библейская, а самолетная? Сначала маску себе, потом – другим.

Алиса не сдержала усмешку, бросила взгляд на скрывающееся за деревьями здание.

— Знаете, в церкви я была уже дважды, а вот на самолете ни разу не летала.

Отец Димитрий улыбнулся в ответ, затем вздохнул, поддерживая закрытие сложной темы:

— Пойдемте к машинам? Неизвестно, сколько Леон пробудет внутри, а здесь холодно.

Алиса кивнула, сунула салфетку в карман и направилась следом за священником.

* * *

Когда шаги Димы и Алисы стихли, Леон впервые со вчерашнего утра позволил себе выдохнуть. Он даже не предполагал, сколько моральных сил требует от него присутствие Алисы. Понимал, что ведет себя с ней как последняя сволочь, но по-другому было нельзя. Он и так причинил ей слишком много боли, не хотел добавлять еще. Ему осталось несколько дней. Семь-восемь, десять максимум. И после этого он умрет. Нет больше иного выхода, Падальщики придут за ним. Он умрет, а Алиса останется жить. И либо она в этот момент будет ненавидеть его, может быть, его смерть даже принесет ей облегчение. Либо она еще несколько лет, а то и всю жизнь, будет страдать от того, что тот, кого она любила, кто любил ее, погиб, и она ничем не смогла помочь. Леон хотел, чтобы она осталась с первым вариантом. Да, сейчас ей будет больно, дней семь-восемь, максимум десять, но что такое десять дней по сравнению со всей оставшейся жизнью?

А в том, что Алиса простит его, если он расскажет ей правду, Леон не сомневался. Если расскажет, что не хотел влюбляться в нее, что вообще не думал, что в нем еще могут возникнуть какие-то чувства, она простит. Потому что больше всего на свете Алиса нуждается в любви, и, если он даст ее ей, она забудет обо всех его первоначальных планах.

Говорить ей все эти мерзкие вещи, что он говорил, было сложно. Делать вид, что она ему безразлична, еще сложнее. Вести себя так, как он вел, почти невозможно. Потому что в последний раз он вытворял такие вещи, когда ему было восемнадцать. Когда он еще не был знаком с тьмой, был человеком. И Леон отпустил поводок. Оказывается, тот восемнадцатилетний безбашенный пацан все еще жил в нем. Был задавлен тьмой и опытом прожитых лет, но не умер тогда, под тем деревом. Это он легко мог давить старушек на тротуаре, не переживать из-за того, что обидел близких, и делать вид, что девушка, в которую он влюблен, его раздражает. За тринадцать прошедших лет Леон сильно повзрослел, и тот пацан был ему противен, но сейчас приходилось прятаться за его спиной.

Когда шаги стихли, Леон снова взял зеркало, прислонил к книге, перечитал текст. Все было именно так, как сказал Дима. Кто-то извратил сказание об исцелении Неемана, заменил семь омовений на пять. В этом определенно был смысл, но пока Леон его не понимал. Осторожно пролистав остальные страницы, Леон убедился, что кровавый отпечаток был лишь на одной.