Книга Отвергнутая на Земле избранная в космосе, страница 224 – Таруна Поддубная

— Сразу к сути. Хорошо.

— Отвечай, — резко бросает Валериан, и его голос становится таким, что в другой ситуации я бы сама вздрогнула.

Неизвестный тихо вздыхает.

И именно в этот момент я замечаю, что что-то не так.

Сначала мне кажется, что я просто на секунду слишком сосредоточилась на экране, но потом я вижу это ясно: Ксила замерла в полуповороте, с рукой над панелью. Лицо Уриха на первом экране застыло, будто его просто превратили в картинку. Валериан рядом со мной тоже больше не движется. Не моргает. Не дышит так, как дышал секунду назад. Не шевелится вообще.

Я перевожу взгляд с одного на другого и чувствую, как внутри все обрушивается. Вокруг будто остановился сам воздух. Остановилось все. Кроме него. И меня.

Я смотрю на застывшую Ксилу, на неподвижное лицо Уриха на одном экране, на Валериана рядом с собой, который в одну секунду превратился в живую, страшную статую, и только потом вновь перевожу взгляд на фигуру в балахоне.

Воздух вокруг не просто замер его будто больше не существует. Нет ни движения, ни шелеста ткани, ни звука аппаратуры. В медотсеке вдруг не осталось ничего живого, кроме меня и этого существа, которое смотрит на меня через черный провал капюшона и, кажется, наслаждается каждым мгновением моего ужаса.

Я сглатываю. Горло пересыхает мгновенно.

— Ты остановил время? — спрашиваю я, и собственный голос в этой тишине звучит чужим. — Значит, ты моей расы?

Под капюшоном раздается смех.

Он длится дольше, чем должен длиться обычный смех. В нем слишком много удовольствия, слишком много мерзкой снисходительности, а под конец в нем проступают уже откровенные ноты безумия, так что у меня по спине идет холод.

— Нет, девочка, — отвечает он, растягивая слова с почти ласковой гадливостью. — Не я твоей расы. Это ты носишь в себе особенности моей. Ими с тобой поделился я. И ты так даже не жалкое подобие моей расы, но для моих целей сойдет.

Он смеется снова, и на этот раз мне хочется не отступить, а броситься на экран и разбить его голыми руками.

— Что это значит?

— Это значит, — произносит он с удовольствием, — что останавливать время так, как делаешь это ты, у нас умеют дети. Так у них просыпается дар. Маленький, неловкий, еще не оформленный. А вот чем старше мы становимся, тем большему учимся. Сейчас, например, мы с тобой находимся между временем, в пространстве, где просто нет времени. Мы можем быть здесь хоть полдня, а там, откуда вошли, не пройдет и секунды. Этому у нас учатся еще в юношестве.

Я смотрю на застывший профиль Валериана и чувствую, как во мне все холодеет еще сильнее.

— Что получается? — спрашиваю я, и голос у меня звучит резче, чем я ожидала. — Ты проводил надо мной опыты?

— Не я лично, — отвечает он почти лениво. — Мои подчиненные. Я потратил слишком много сил, чтобы вытащить тебя из другого конца космоса, куда из Содружества никто и никогда не долетит. Так что остальной работой занимались другие.

На секунду у меня темнеет в глазах. Подчиненные. Другая работа.

Он говорит обо мне так, будто я не живая женщина, а удачный образец, который ему наконец удалось достать после множества неудачных попыток.

— Зачем? — выдыхаю я. — Зачем я тебе понадобилась?

Он тяжело вздыхает, почти театрально, как будто я задаю слишком очевидный вопрос.